Из прошлого

Ты его любишь.
Это давно уже не вопрос. Это доказанный факт твоей биографии и его биографии. У вас теперь разные биографии, и все даты и события остались в прошлом. А все равно нет ощущения, что это конец.

Ставящие в первую секунду в тупик звонки со странными вопросами - тот самый привычный тайный код: я напоминаю о себе, теперь шаг за тобой.
Шаг за тобой.
Кажется, что впереди пропасть. Куда шагнуть, если стоишь на самом краю?
И каждый раз падение отодвигается, полоска земли становится чуточку шире и что-то удерживает тебя от катастрофы.
Говорят, что тот, кому суждено остаться, сколько бы раз ни уходил, все равно вернется.
Так и есть. Ты удивляешься этим возвращениям, потому что не ждешь. Или ждешь молча, настолько глубоко спрятав свое ожидание, что кажется - все давно позади.
Ты учишься радоваться тому, что вы не вместе, тому, что та, другая, жизнь налаживается без тебя. Не так, как хотелось когда-то для двоих, но тоже неплохо. Тому, что одиночество отступает перед привычной жизненной каруселью. Тому, что есть воспоминания, даты, крохотные свидетельства того, что все шло к счастью.
Просто у вас разные представления о счастье, и ничьей вины тут нет.
Пусть будут разные, лишь бы жизнь продолжалась. Лишь бы цвела сирень. Лишь бы были долгие зимние вечера.
Ты его любишь. Ты просто умеешь молчать об этом.

Эмпатия vs Гуманизм

Как это ни удивительно, иногда я задумываюсь о высоком. Не вполне о душе, а о высоких понятиях, которые мы за тысячелетия наплодили и наобъясняли друг другу на всех языках, а все равно продолжаем быть несчастными.
Мы рассуждаем о гуманизме и его составляющих, мы находим высшие цели в служении обществу, в альтруизме, нравственных законах, проявлении доброй воли, а, между тем, сами несчастны и живем в мире несчастных, одиноких, брошенных людей. И сколько ни уговариваем себя, что у всех так, легче не становится.

Все, чем оперирует гуманизм, лежит в области отношений, а современному человеку не хватает, прежде всего, чувств. Не альтруизма и нравственных законов, а эмпатии, не доброй воли, а любви.
И сколько бы ни говорилось, что любой человек способен к эмпатии от природы, в реальности мы видим лишь ее прикосновение, а не участие в нашей жизни.
Способность к эмпатии есть дар, ничуть не меньший, чем талант вырастить из сора стихи, умение сложить горстку нот в мелодию, передать набросанными на холст мазками восход над морем.
Гуманизм для меня абстрактен, потому что направлен в массы, потому что он пользуется штампами, пока он борется за что-то или против чего-то. Всем понятны лозунги: Альтруизм против эгоизма! Доброта против жестокости! И совершенно коряво звучит: Чувства против равнодушия! Звучит так, как будто мы обнажились или подсматриваем в замочную скважину.
Впрочем, так оно и есть, потому что мы не привыкли показывать наши истинные чувства. Наша жизнь проходит в плоскости поступков, а не эмоций. Мы стараемся отделить их друг от друга, требуем от окружающих «холодной головы», «взять себя в руки», «перестать рефлексировать» — и совершаем трагическую ошибку.
Гуманизм хорош на уровне общества и совершенно выхолощен на человеческом уровне до тех пор, пока не сопровождается высокой степенью сострадания к конкретному человеку, умением принять чужие чувства и показать свои. Взаимная эмпатия подобна запахам, которые притягивают друг к другу представителей одного вида в природе. Мы готовы открыться только тому, кто готов чувствовать так же, как мы. Не поступать, а чувствовать. Многие не потеряли способность находить такого человека в толпе, и тем страшнее, что, находя, мы не в состоянии открыться.
Лично я не могу абстрактно «сочувствовать детям Германии». Я либо дам полтинник, либо пожадничаю. Скорее всего, этот полтинник спасет кого-то от голодной смерти, но он не возьмет его за руку, не посмотрит в глаза, не поделится теплом. И накормленный германский ребенок должен быть еще и обласкан, любим и понят. Еда делает человека сытым, это важно, но это еще не все.
Человек остается человеком только в том случае, если он может сострадать, если он не боится проявлять чувства сам и принимать чувства в ответ. И, как ни странно, откупиться полтинником или даже миллионом куда проще, чем выслушать, улыбнуться, заплакать, вскипеть возмущением, просто молча побыть рядом.
Мы боимся показывать свои чувства и разделять с другими их чувства. Мы осаживаем тех, кто испытывает ревность, ненависть, злость, кто терзается сомнениями и душевной болью, потому что боимся примерить на себя эти «плохие» чувства. А ведь ими, в первую очередь, человеку и надо поделиться, потому что они — груз, неподъемный в одиночку.
Я знаю, что мне повезло в жизни, у меня к эмпатии склонность с детства, не сказать бы — талант. Способность писать стихи ушла, а способность сопереживать выросла, из чего я могу заключить, что это именно то, что мне дано для развития, для совершенствования собственной души. Это — призвание, и я рада, что могу жить в гармонии с собой.
А то, что эмпатия кажется в нашем мире атавизмом, говорят вопросы, которые мне задают от раза к разу люди, с которыми сводит судьба. Меня все время спрашивают: не устаю ли я общаться на близкой дистанции, выслушивать других, поддерживать, сопереживать, пропускать через свою душу чужие эмоции, далеко не всегда — светлые и восторженные.
Мне странно слышать такие речи. Нет, меня не убивает чужой негатив, нет, меня не заряжает чужой позитив. Я не училась модным техникам, просто я практически сразу при встрече ощущаю, как можно помочь человеку, ищущему тепла и участия. Не денег, славы, успеха или чего-то в мире вещей и отношений. Тут я могу лишь обратиться к своему или чужому опыту и обсудить проблему. Но, как правило, это обсуждение не помогает человеку сделать шаг в направлении мечты. В направлении мечты он шагает тогда, когда кто-то рядом радуется вместе с ним и грустит вместе с ним.
Хотя бы так, хотя бы просто вместе. Хотя бы просто активное слушание.
Конечно, я всегда иду дальше, я всегда начинаю «вытаскивать» и выравнивать эмоциональный фон, я всегда стараюсь приподнять его к концу разговора. Но это уже — талант. Хорошо наработанный талант.
А сделать находящегося рядом не одиноким может каждый. Не красота спасает мир, не доброта, не альтруизм и подвиги. Умение быть человеком сопереживающим, представителем вымирающего вида.

Время не лгать

Ох, как же болит голова. Я уже несколько часов забываю выпить таблетку и все надеюсь, что само пройдет, а голове все хуже. Обычно она никогда не болит, а в последний год... И не болит, когда я ухожу от него. То есть решаю, что ушла — и перестаю звонить, писать, вспоминать. Будто передавливаю тонкую трубочку, соединяющую меня с его ощущениями. Ему больно, а мне нет, потому что я решила, что ушла.

А потом я решаю, что у меня не было права уходить. Не просто отпускаю трубочку, а заботливо расправляю и говорю: я готова к этому. И боль возвращается. Возвращается бессонница, внезапные вспышки ярости, временами полная апатия. Если бы знать, что я хотя бы частично нормализую линию его жизни, сглаживаю перепады, отбираю боль. Обидно, если я все это проживаю просто вместе с ним и помощи от этого никакой. Хотя... лучше так, чем равнодушие и ложь, что мне все равно.
Хотя это и не ложь. Это правда ровно на тот момент, когда я решаюсь произнести: с меня довольно, он сам выбрал, в продолжении нет смысла. Я терпелива с ним, как никогда и ни с кем. Я тащу на себе все поводы, все обиды, все сомнения — и жду, что мы сделаем еще один шаг, преодолеем еще одну ступеньку. А потом я срываюсь и решаю, что пришло время уйти. Я живая, ничего не сделать, я непоследовательная, я женщина.
Между моими «уходами» может пройти неделя или два месяца. Я никогда не делаю этого напоказ, никогда не сообщаю об этом даже косвенно. В этот момент я не хочу, чтобы меня остановили. Я сгибаю трубочку и перестаю чувствовать. То есть заставляю себя перестать чувствовать.
Он просто оказывается в мире без меня и понимает это далеко не сразу. Он может жить без меня, он жил без меня семьдесят с лишним лет, он прожил бы еще семьсот, окажись мы во временах библейских патриархов. Просто однажды он замечает, что я перестала звонить. И оказывается, что никто, замирая от страха и счастья, не спрашивает у него утром «Как ты, Володенька?» Ведь это не трагедия, если я не позвонила на прошлой неделе, и на этой тоже. Это всего лишь странно. Странно, что я не напомнила о себе письмом. Странно, что не прислала цветов на праздники. И не поздравила с юбилеем. Но жизнь продолжается. Нормальная человеческая жизнь. Без меня.
И тогда он звонит сам и просит встречи. Придумывает самые дурацкие поводы, чтобы оправдать эту встречу. Он знает, что мне повод не нужен, но сам без повода не может. Хотя уже научился говорить, что хочет просто увидеться, но ему это трудно, я знаю. Это болевая, это чувства.
Раньше все сводилось к сексу. Секс был самым удобным поводом для встречи, он же был и причиной. Он так удачно вуалировал желание увидеть, а не обладать, что можно было выразить свои чувства короткой фразой: «приезжай, я буду тебя трахать». Почти так. То есть я вру, фраза звучала определеннее. А мне было все равно, потому что дело не в словах.
Потом появились дурацкие поводы, ведь стало ясно, что дело не в сексе, и скрывать это было уже невозможно. Мы стали ходить в кино. Два взрослых человека безумно хотели в кино, потому что вот этого фильма еще не смотрели, и после фильма естественно было приехать домой, а далее все по схеме. Разговоры, секс, завтрак. Поцелуй возле машины — и у обоих свои дела.
Черт, я не собираюсь рассказывать историю этих отношений, она вся здесь, ее только свести в один текст, почистить, дать героям другие имена — и рассылать по редакциям. Хотя окончания романа все еще нет, и, стоя на развилке, я не знаю, какую дорогу выберу.
Выбирать мне, что бы он ни думал. Уходить, возвращаться, ждать, делать предложение, снова уходить, соглашаться на встречу, делать очередную попытку.
Каждый раз я позволяю себе открывать свои чувства все больше. Каждый раз я знаю, что он ждет, когда я решусь. И времени на мою решимость почти не осталось...
Я ненавижу лгать.
До смешного: чтобы отвязаться от идиота-поклонника, сказала ему, что нашла себе героя своей мечты, успешного, молодого, который обо мне заботится и любит меня. Очень удобный прием для типов, у которых кишка тонка бороться за свои желания. Тип отвалился, я вздохнула с облегчением — и забыла о своей фантазии.
Позавчера узнаю о себе от третьих лиц, что я нашла себе мужчину и счастлива с ним, что он меня любит, чуть не на руках таскает. Долго вникала в историю и пыталась понять, с чего вдруг этот идиот распространяет обо мне такие странные истории, пока не позвонила Маринке, которая мне напомнила о моей лжи во спасение себя.
Мне осталось только ржать...
Я настолько не люблю ложь и настолько не желаю тратить умственные способности, чтобы запомнить ее, что в результате оказываюсь перед совершенно невероятной историей своего мифического счастья в полном недоумении. И все это придумала я?
Мне даже недоговаривать трудно.
Мне нужно напрячься, чтобы кастрировать правду.
Но и на это уже нет времени. Мне придется сказать то, что я думаю, но что не могу произнести в силу того, что женщина не может себе позволить брать такие повороты судьбы в своих руки. Но меня предупредили еще полтора года назад: или сама или никогда.
Я потратила полтора года на то, чтобы решиться... Боюсь, по моей слабости упущено многое. Но не все.
Надеюсь, что не все. Ведь он продолжает придумывать поводы, чтобы позвонить, хотя он знает, что я ушла. Что он обидел меня, сделал выбор, предал. И не знает, что я уже вернулась.
Трудно быть мужчиной. Сказать «останься со мной» не будучи уверенным в ответе.
В этих отношениях я и за мужчину, и за женщину. Я устала крутить доску, я даже хочу проиграть. Ведь за кого бы я ни проиграла, за другого — выиграю.
Лишь бы время не вышло.

Тофик Шахвердиев: небанально о любви

Вот, теперь я, кажется, поняла, как надо о нем сказать. Несколько месяцев подхожу к теме его творчества и все не знаю, как начать. Вернее, как сказать так, чтобы не было академично или вычурно-восторженно.
Он помог мне сам несколько дней назад, когда попросил меня не повторять привычную банальность. Казалось бы, самая обычная фраза «все люди разные»... Но, на самом деле, зачем она мне? Я нисколько не обиделась, потому что он был совершенно прав. Он на моем языке сказал мне, что говорить банальности стыдно. Это унижает собеседника и унижает меня.

Все эти несколько дней я интуитивно сканировала собственную речь в фоновом режиме, старательно избегала штампов, как только натыкалась на них, и все время чувствовала благодарность за это осторожное «вмешательство» в мой внутренний мир.
Да, именно так и следует начать.
Он не говорит банальностей, когда рассказывает о самых простых и обыденных вещах, которые видит. Как у него это получается — одному Богу известно. Я бы сказала, что это дар.
Мы все видим те же самые вещи и проходим мимо, потому что для нас они привычны. А он смотрит какими-то другими глазами и - совершает открытие. Для себя и для нас.
Это открытие не результат исследования сложных структур, не поиски решения теорем, не изучение под микроскопом невидимых организмов. То, что он изучает и показывает - каждодневное, привычное и, вместе с тем, невидимое нашему глазу. Он словно чуть поворачивает для нас осколок стекла, сквозь который мы смотрим. И через другую грань иначе преломляется мир.
Иначе — это в любви.
Пожалуй, я не встречала документальный кинематограф, который так явственно и так воздушно показывает любовь. Да, тема избита, да, кто только не поучаствовал. Вся гамма чувств, потрясающие истории, трагедии и смешное — это все о любви.
А у него — иначе, не в лоб, не о страстях и красивых историях.
Не могу передать, как он это делает. Это надо видеть.
Каждый фильм, о чем бы он ни был: о марширующих по лужам ветеранах, о людях с синдромом Дауна, о счастливых и несчастных детях, зарисовки о Москве — это небанально о любви.
Только очень светлые люди могут позволить себе выйти из штампов и говорить о неудобном, потому что любовь в нашем мире — это исключительно неудобное чувство, к сожалению. О ней даже говорить в обществе не очень принято. О чем угодно: о политике, о сексе, о войнах и хлебе насущном, но не о том, к чему мы все стремимся и с чем мы все так неуклюже обращаемся.
А он говорит и не боится, потому что...
Наверное, родился таким, другого объяснения у меня нет, хоть это и банально.
Да и что тут объяснять - надо смотреть эти фильмы, надо прожить все самому, чтобы понять. Или не понять и пройти мимо, кому что дано.

Мои парадоксы

Подняла жалюзи в середине дня, а за стеклом метет, как в декабре.
Я сегодня как работник коммунальных служб: рапортую, что не готова к зиме. Она подкралась неожиданно и захватила врасплох мои мысли. Хочется плакать и прижиматься к сильному плечу. Хочется пламя в камине и кружку с дымящимся кофе. Большую собаку и слова, что «все будет хорошо». Не нашептать самой себе, а услышать сказанное мужским голосом: «все будет хорошо, Кошка, жизнь не закончилась, зима погостит только лишь до весны, а любовь… любовь вечна».

Ничего из вышесказанного не будет. Будет только зима, она реальна. Надеюсь, и на этот раз до весны.
На переднем плане зацветает орхидея в рамке окна, в плену белых хлопьев, совершающих в воздухе немыслимые кульбиты. Тугие леопардовые бутоны сжимаются от холода, но покоряются своей участи — распахнуть себя навстречу миру вопреки ноябрьской метели.
Я так живу, а орхидея — всего лишь подстраивается, обманывает срежиссированной картинкой.
Зима черная. Я так вижу. Зима для меня всегда была мертвой тьмой, лишенной красок. Ледяной ночью, смертельным сном. Каждую зиму я умираю, и потому чем позже она приходит, тем короче моя пытка отчаянием. Зимой мне даже любить трудно, все вымерзает вокруг, холод просачивается в душу сквозь трещинки обид и непонимания. Зимой душа коченеет, становится негибкой, звенящей льдинками слез.
Но сегодня за окном удивительно светло, и снег ослепляет белизной, хотя он такой же, как неделю назад в другом городе. Что-то случилось не за стеклом — во мне.
Мне всегда казалось, что пустота — это злое, страшное, безысходное слово. Пустота не имеет цвета, в ней умирают звуки, растворяются запахи. В нее уходят любимые.
Но откуда-то во мне поселилась светлая пустота. Сегодня она кажется безграничным каньоном, затопленным серебряной лавой облаков. Облака обманчивы, они создают эффект наполненности, но, в действительности, лишь прикрывают отсутствие материального, невозможность заглянуть вниз до самого дня, потому что дна не существует. Пустота без границ и все же ограниченная мной самой. Не представляла раньше, как много я могу вместить в себя, и не нахожу потерянного во мне.
Пустота, наполненная светом. Не тем желтым и солнечным, режущим глаза, заставляющим смеяться и подставлять лицо теплым лучам. Ее свет ускользающий, но не исчезающий вовсе. Все оттенки белого, не раздирающие мозг болью. Не заставляющие думать о последнем переходе, но лишь о живой вечности в себе.
Я вычерпала все лишнее: все пустые воспоминания, чужие лица, бессмысленные слова. Я наполняю себя размышлениями обо всем, что успокаивает и приносит мир, хорошими книгами, умными фильмами, ощущениями тепла и надежды. Но, заглядывая внутрь, не нахожу в себе ничего из перечисленного. Все вбирается, как волна на отмели в песчаное пространство суши, и уходит сквозь песок обратно в морскую глубину, оставляя плети водорослей, осколки ракушек, агонизирующие тела медуз.
Я чувствую себя песком, фильтрующим грязь и смерть.
Если бы знать, что жизнь уходит именно туда, где нужна особенно остро, где так мучительно мало тепла и совсем не осталось надежды… Где больше нет меня.

Fidelis etc.

Не получится разделить себя между двумя замечательными мужчинами, каждый из которых достоин любви, потому что я не состою из частей. Не конструктор, не паззл, не набор для творчества. Картинка, которую можно разорвать на две красивые части, всегда будет с дефектом, разбитая ваза останется с трещиной на века.

Я — целая. Если даже не половинка единственного и неповторимого, то уж точно не четверть для одного из… Не одна двенадцатая для династии цезарей, не сотая доля в списке чужих подруг.
«Aut Caesar aut nihil» в женском кредо приобретает свой, особенный смысл. Никто для меня не цезарь, пока не со мной. Тот, кто со мной — Цезарь. Другого не надо.
В моих мирах не бывает двоевластия. Два претендента на один трон — всегда война, кровопролитие, хитрости дипломатии, троянский конь предательства.
Выбирая между равными, я отдам предпочтение одному. Самому достойному, к которому потянется душа. Но по сути, не показывают равных в один момент времени. В условиях задачи («уж замуж невтерпеж») не всегда есть любовь, но почти всегда есть жадность и корысть, и выбор, который надо сделать. А счастье — всегда неизвестная величина. Умение сделать выбор и есть залог верности женщины и пусть к счастью с одним мужчиной.
В один момент времени дается только один настоящий человек, все остальные — миражи, искушение. Кто и как проходит этот извилистый путь — меня не задевает. Я не осуждаю наличие мужа и любовника, сменяющих друг друга, как персонажи в ярмарочном представлении кукольника. Мои пьесы все камерные. На моей безумной карусели единственный конь с единственным всадником. Не опоздать бы, не споткнуться. Скорость растет, время срывается с круга и уносит прочь все, что еще вчера казалось незыблемым…
Как поделить себя между всеми, кто хочет получить этот сомнительный приз с высокой планкой оценки людей, с жесткими критериями для себя? Как резать себя, выбирая между черным и белым, помня, что нет серого, только два полюса? Провести надрез вдоль границы, отделив черное от белого, или поперек, чтобы всем досталось понемногу? Кровоточащая рана трусости и предательства, жалкая подачка готовым принимать милостыню.
Для каждого мужчины — свои слова, так было все годы во всеми. Даже если у них одно имя — каждый слышит его по-своему, потому что я произношу его с особой интонацией.
Женщина всегда изменчива…
И всегда верна своему Мужчине.
Я не знаю другого мира, не склеиваю осколков, не возвращаюсь к тем, кого разлюбила.
И не могу вернуть обратно свою душу. Она не принадлежит мне больше. Целиком.

Semper fidelis

Сегодня свет сошелся клином на одном слове: разговоры, мысли, чувства, статьи, цитаты.
Значит, не случайность. Мой фатализм посмеивается, подбрасывая самую скользкую из всех тем — тему верность.
Уж кому, как не мне, стоило бы забыть о верности навсегда. Уж кого, как не меня, столько раз оттолкнули и предали, что моя верность — как прошлогодний осенний лист. Хрупкий черешок, нитевидные сухие прилистники, истлевшая в прах пластина, когда-то радующая свежестью красок…
Кому, как не мне, скомкать это твердое и красивое слово «верность» и точным броском отправить в корзину для бумаг. Верности нет, есть только иллюзия любви и бессмысленное умерщвление плоти. Так думают самые лучшие мужчины в моей жизни.

Женщина не может себе позволить принадлежать двум мужчинам. Не спрашивайте, почему. Не может — и все. Это блядство. Меня никто не растил с этой мыслью, никто не читал мне нотаций. Я знала это всегда, я с этим родилась.
Ни одной секунды не моралистка, я научилась считать своих любовников, я могу говорить о сексе с кем угодно и какими угодно словами, я могу быть эксгибиционисткой и довести вожделеющего самца до состояния аффекта отказом в последнюю минуту. Я признаю секс на одну ночь и знаю больше многих о любви на всю жизнь.
Но я не могу спать с двумя мужчинами, это невозможно. Это грязь, это блядство, это — не женщина.
В какой-то момент меня даже родная мать пыталась «перевоспитать». В момент моего ухода от мужа. Я была уже большая девочка с двумя сыновьями и опытом семейной жизни, не за горами маячила цифра 30, пройденная до половины земная жизнь открывала свои тайны. «Не разводись, просто заведи любовника» — вот что гласила истина, проповедуемая мне уважаемыми людьми. Спи с двумя, с тремя, меняй их, пусть их будет много, лишь бы тебе было хорошо.
Мне было плохо от одной мысли, что можно менять постели или мужчин в одной постели. Отдавать себя двум мужчинам, ради каких-то высоких или низменных целей, оправдывать свое блядство миллионами причин.
Я перестала уважать проповедников, я перестала тратить время на споры с ними, на то, чтобы донести свою позицию, что невозможно так жить, что это унижает, в первую очередь, меня.
И это я, которую после развода перестали приглашать в некоторые дома, потому что мужья ходили подозрительно эрегированными, я, за которой закрепилась репутация свободной женщины в свободном поиске.
Я бы и по сейчас искала, если бы не нашла весной прошлого года. И именно с того момента моя патологическая верность каждый божий день подвергалась жестоким испытаниям. Это было время сомнений и проверки на прочность себя, своей веры в себя, своих чувств и мыслей.
Что с того, что мужчина не может быть верен? Неверность женщины как месть, как реализация худшего в себе, как предательство себя — отвратительнее во сто крат.
Истоки верности — в самом сотворении Женщины, в предназначении Женщины, в книге Бытия.
Мне нравится быть женщиной оттуда.
Я ни разу не предала ни его, ни себя.
Я до сих пор не предала себя. И его.
И даже если верность не имеет смысла и существует как атавизм вопреки человеческим законам, я знаю, что она ценится. Даже если об этом не говорят, даже если подсмеиваются и присматриваются, даже если провоцируют, даже если снисходительны к чужому блядству и сами живут в нем.
Верность важнее девственности. Девственность теряют однажды, а предают на протяжении всей жизни, день за днем…
«К чему такой аскетизм?» — сказал он вслух с насмешкой.
«Да просто я люблю тебя…» — ответила она улыбкой.
Пока я люблю тебя, твое доверие не будет обмануто, твое ложе не будет осквернено, никто не украдет у тебя мою верность.
И я не научусь предавать, хотя у меня были лучшие учителя. Даже ты не смог научить меня этому — не быть Женщиной.

Природный дар

Мне говорят: «ты можешь, у тебя природный дар!» И мне бы порадоваться за себя и чуточку задрать нос: да, я могу, и дар есть, и желание есть, и опыт есть, и подкреплен дар мозгами, и умением слушать, и потребностью расти! Но я не радуюсь, я начинаю злиться, потому что это мое даровитое «можешь» противопоставлено чужому бесперспективному «а я так не могу».

Да, людям легко рассказать мне то, что хранится в душе годами. Но в чистом ли виде это заслуга «дара»? Не каждый ли из нас может услышать другого, если захочет слушать?
Сколько моих подруг жалуются, что мужья им ничего не рассказывают и отдалились. А по сути — они ничего и не спрашивают, они не интересуются живо и с участием тем, что человек несет в себе. Им нет дела до его детских рисунков, до юношеских обид, до нынешних ощущений. Ты не спрашиваешь — человек молчит. Ты каменный и равнодушный — и человек не пойдет рассказывать тебе свои печали, ибо ты — не Стена Плача с записками, ты тот, кто должен быть теплым и родным, а на деле — холоднее камня.
Я интересуюсь людьми. Так было всегда. Нет в этом интересе ни шкурной выгоды, ни надменности дипломированного психоаналитика, ни праздного желания собрать сплетни. Я несу в себе множество тайн и переживаний моих невольных «пациентов» вынужденно, но, по сути, они не обременяют меня.
Я просто интересуюсь людьми.
Любой может попробовать — и почти любой может увидеть результат.
Суть — не в заданных вопросах, не в постановке задачи, не в благих намерениях. Суть — в искренности и сопереживании.
Конечно, со счастливыми людьми совсем просто, им не требуется сопереживать, они делятся глубинным вольно или невольно, они отдают свое счастье миру щедро и не задумываясь о последствиях.
«Работать» приходится с несчастными, неуверенными, потерявшими путь или надежду. И вот тут включается эгоизм собеседника, который формулируется «я не хочу быть жилеткой, я не хочу вешать на себя чужие проблемы, у меня и своих…»
Воздвигаем свою стену возле чужой уже воздвигнутой стены. И вот нас отгораживает друг от друга уже двойная стена непонимания и нежелания понимать. Тюрьма наших отношений.
Природный дар любить того, с кем тебя свела жизнь, есть у каждого. Я не говорю о своем даре выслушивать признания совершенно чужих людей, с которыми жизнь сталкивает меня на 15 минут: врачей, банковских служащих, охранников, попутчиков в аэропорту.
Да, сейчас я стараюсь закрываться от многих случайных сеансов психотерапии, потому что все время решаю кроссворды собственных переживаний и преодолеваю препятствия для собственного роста. Но это не относится к моим близких, к тем, с кем жизнь свела меня ближе обычного.
Может, поэтому я до сих пор приобретаю друзей?
Может, я, и правда, при всей моей внешней жесткости высказываний, все равно люблю людей больше многих, часами говорящих об этой любви? Может, я больше прощаю слабостей им и меньше — себе в отношениях с ними?
Я не знаю, как учить любить… Я вообще не очень люблю учить, не очень уважаю давать советы и не слушаю чужих советов. Я открываюсь, не боясь, что меня ударят, оскорбят, предадут и опорочат. Наверное, в этом секрет их искренности со мной. Я настолько «толстокожа» к мнению окружающих, к сплетням и интригам, что не боюсь обнажиться и открыть душу, ожидая в ответ максимальной искренности, на которую человек способен. Не такой же, как у меня, но максимально возможной для него здесь и сейчас. Как правило — она больше того, что он выдает во внешний мир привычно или даже изредка в порыве чувств.
Полагаю, каждому нужно участие и любящие глаза, и слышащие уши, и искренняя душа близкого. Не разбор полетов у психоаналитика, а поддержка того, кому доверяешь больше, чем дипломированной кушетке за деньги, даже если денег у тебя больше, чем ты можешь потратить за жизнь.
Но наши близкие, благодаря нашей черствости, выдают без задержки в жизнь отрицательные эмоции и никак не могут вытащить из запасников положительные. Каждый день они проживают раздражение, зависть, злость, ненависть, чувство мести и пожелания чумы «на оба наших дома». И безумно редко любовь, самоотверженность, верность, преданность, искренность, умение радоваться за другого…
Психологи говорят, что человек должен прожить любые чувства до конца. Но кто ненавидит — разве перестает ненавидеть, укрепляя каждый день в себе стену недоверия, мстительности, ярости и проклятий?
Мы застреваем в отрицательных эмоциях, о которых легко и страстно говорим друг другу, на годы, на жизни.
Мы тысячами нюансов кричим о желании выбраться из этой сточной ямы, мы просим тепла и любви глазами, оговорками, подавленными порывами. И никто из слушающих, но не слышащих нас не заглядывает глубже, в суть недосказанного. Нашим близким неудобно узнать, что нам нужна помощь, поддержка, просто рука, сжавшая на миг нашу руку. Ведь услышав раз, ты уже не сможешь пройти мимо, к своим сиюминутным собственным заботам. Поэтому проще не слышать… Не любить… Не сопереживать…
У каждого есть природный дар быть человеком хотя бы для одного, доверившегося и ранимого, любящего и ждущего поддержки.
Но люди придумали деньги и создали институты дипломированные мозговедов — и так проще, видимо, и больным и здоровым. Не быть людьми.

Укол булавки

Иногда случается, что даже у меня заканчиваются слова. Хотя, дело, конечно, не в словах — в мыслях.
Наверное, я никогда не жила так раньше, поэтому сижу и удивляюсь: как это мне удается жить и ни о чем не думать.
Для тех, кто привык не думать и плыть по течению это состояние естественно и другое они не особо знали. Но для меня с моим «сломанным тумблером» и головой, работающей на износ, — это чудо!

Я бы должна расстраиваться — но не расстраиваюсь.
Просто нет мыслей, нет слов, нет желаний.
Полагаю, это больше смахивает на частичную амнезию, только нет и попыток вспомнить.
Или на релаксацию. Без стремления проанализировать и увидеть светлое будущее.
Просто жизнь без мыслей и без слов.
Лень говорить с людьми.
Лень слушать.
Лень думать.
Нет желания читать, смотреть, писать, фантазировать.
Люди при общении больше 10 минут раздражают безмерно — они мешают фактом своего существования в моем жизненном пространстве… Мешают чему? Просто жить…
Мне снова тесно на планете с человечеством, стоит кому-то даже случайно заступить за невидимый магический круг, внутри которого я — ведьма.
Я стала быстро раздражаться и впадать в тихую ярость. Я вспомнила о себе — стерве и социопатке.
Я знаю почему.
Я устала отдавать, но не научилась не отдавать.
Я устала быть уставшей.
Я не могу оставить что-то для себя, потому что изначально не планировала ничего оставлять, не создала тайник, оффшорный счет, остров для себя одной.
У меня больше не получается любить, и я не знаю, смогла ли разлюбить. Балансирую на провисшем канате над пропастью, пустотой, неверием и молчанием.
Почему-то жизнь перестала сжиматься в точку…
И снова ясно почему. То, что со стороны было точкой, в действительности — вход в другие миры. Больше нет ни входов, ни выходов. Другие миры закрыты на инвентаризацию. Приходится обретаться тут, в реальности. Мне всегда нечем было заняться в реальности. Сжатое когда-то время распрямилось, подобно пружине, и витки бесконечны, я прохожу их каждый день один за другим, и они похожи, как столбы, отсчитывающие километры. Лишь новая цифра… день… месяц… год… жизнь…
Имя — смертельный укол булавки для того, кто может истечь кровью…
Но крови нет и ничего не болит. Только у мертвых не болит. Или это анестезия? И когда пройдет ее действие, я умру от боли?
Дорога за окном рычит на тысячи голосов, даже музыкальные фрагменты из окон машин все время разные — а ощущение от каждого нового дня, как будто я прожила его раньше, и этот, и следующий… Они не одинаковые между собой, но они все уже были, были.
Память закрыта. Будущее не существует. Настоящее — мираж.
Слова всплывают на поверхность пузырями и лопаются, не оставляя следа, как дождь в лужах, как слезы под душем.
Я смотрю на себя в зеркало и снова не вижу себя целиком. Глаза, улыбка, завиток волос. Зеркало целое, просто оно отражает осколки меня. Острые, злые, местами обточенные водой и ветром, тусклые или вспыхнувшие пробежавшими огнями фар.
Это — не я. Не мои слова, не мои надежды.
Я — вынужденно живу за кругом. Я даже близко не могу никого подпустить к черте, я и сама не рискую туда заглядывать.
Там много слов, мыслей, боли и слез. И в самом центре, в точке, как укол булавки — любовь. Крохотная ранка. Незаметная.

Болезнь

Я слишком больна, чтобы писать.
Болезнь лишает меня воли и желания.
Вернее, она манипулирует моей волей и отсекает все лишние, пустые, ненужные желания, и стук клавиш, рождающий строчки, не становится исключением.

Болезнь делает меня ипохондриком. Я ищу у себя симптомы даже тогда, когда кажется, что я иду на поправку, что теперь вот тут не будет ныть, там – саднить, что наладится пульс, что не вернутся приступы удушья, не нахлынут симптомы депрессии, не подкрадется анорексия, бессонница и мучительные кошмары. Я ищу симптомы даже там, где их нет и в помине, и, не находя, разочаровываюсь – еще не последняя стадия, еще придется пожить. А жить иногда совсем не хочется, и ремиссия воспринимается как зло, а не как передышка, ведь я знаю, что за ней снова придет острый период.
Я не могу писать ни о хорошем, ни о плохом. Моя память блокируется моим подсознанием, не выпускает на волю фантазию, не позволяет углубиться в другие миры.
Я боюсь того, что я могу написать, ведь «не пли – не пли» не будет, и опять получится сценарий, по которому мне придется проживать свою жизнь.
Я считаю, что мой главный роман написан. Я очень долго не могла подойти к сцене, когда герой остается наедине со своим счастьем и умирает. Я не могла написать этого восемь лет, я не видела, что будет дальше, как он сможет прожить то, что я придумала для него. И я точно знала, что мне осталось написать лишь пару сцен в романе.
А потом он умер – и роман продолжился без него, как это всегда бывает наяву.
Он умер счастливым и не успевшим пожить в своем счастье…
А мне сказали: «Ему не надо умирать. Перепиши концовку, пусть он живет в своем, придуманном тобой, счастье. Вместе с тобой».
И я бы и ухватилась за эту мысль, но… Лучше моему герою умереть так, чем мучительно стареть, осознавать свои потери и, в конце концов, уйти все равно, только слабым и стыдящимся своего бессилия.
И теперь я боюсь открывать чистый лист, потому что я не знаю, что я оставлю на нем.
И я болею своей болезнью и невозможностью отвлечься от нее и уйти в придуманные миры.
Я болею своей любовью и боюсь написать, что «они жили долго и счастливо, и она не осталась, а ушла вместе с ним, потому что без него жизнь перестала для нее существовать». Потому что как только я напишу это – так и будет. Иногда я не хочу заглядывать в будущее. Пусть в его жизни будет так, как он сам напишет.

Диалоги на расстоянии

Мужчина говорит об ответственности тогда, когда не любит.
Хотя для многих «любовь» — это слишком сильное слово.
Наверное, надо смягчить формулировку и пользоваться выражениями вроде «не вовлечен эмоционально», «не чувствует привязанности», «опасается втянуться в утомительные отношения без интереса».

Но по факту — не любит. И что еще важнее — не чувствует, что любят его.
Часто мужчина отвечает на любовь женщины, а не наоборот. На ее взгляд, который движется на ним, как стрелка компаса, на ее улыбку, которая окатывает его теплом и нежностью, на ее невербальные знаки симпатии и сексуальной заинтересованности, на умение внимать тому, что он говорит, на заботу и преданность. Как правило, именно это ведет его по пути отношений, а не ноги, грудь, губы и многообещающая торговля собой.
Но если он заговорил об ответственности — он готов расставаться.
Потому что любящая женщина никогда не боится сама взять ответственность за него. А жаждущая любви, поклонения и вложений в себя — ждет ответственного подхода с его стороны.
Любящей он ничего не должен. Пытающейся влюбить в себя — он должен все.
Мне уже тот самый пятый десяток, за которым я ничего не должна своим детям. Ничего не обещаю друзьям. Ничем не ответственна перед бывшими любовниками и мужьями. В этом возрасте я отвечаю только за себя. И я готова взять на себя ответственность за комфортность существования того, кого я выбрала.
Да, у меня больше нет своего бизнеса, и я не стану материальной ступенькой, на которой можно расслабиться. Да, я не наработала связей, которые сделают жизнь моего партнера сказочной. Да, у меня есть опыт прошлых отношений, и если они закончились — то всяко опыт отрицательный, как у каждого. Да, у меня есть полный комплекс своих привычек, оттенков настроений, плохих самочувствий, желаний и потребностей. Но я привыкла за почти два десятилетия после развода решать все свои проблемы сама.
А еще я привыкла решать проблемы своих друзей и близких. Я не беру на себя ответственность и повышенные социалистические обязательства, я не проживаю пятилетку за три года. Я просто поднимаюсь с мягкого дивана своей лени и безответственности и делаю все, что считаю нужным. Как правило, это больше того, что человек может попросить, а частенько — больше того, что он может придумать. У меня богатая фантазия и умение добиваться того, что нужно.
И я не даю клятв и не требую клятв в ответ. Мы или вместе, пока нам хорошо, или порознь, потому что нам не надо быть вместе. И моя преданность, верность, внимание и забота — это не желание упрекнуть или попытка продать себя дороже.
Это просто любовь.
И не нужна мне его ответственность. Он или нужен мне целиком и полностью — или меня нет в его жизни.
Да, меня не устраивает кусочек жизненного пространства, выделенная роль в пьесе, отношения с вечера до утра. В этом со мной тяжелее, чем с теми, кому нужны деньги, квартиры или другие блага.
Со мной не расплатиться… Если только любовью за любовь. Но поскольку «любовь» для мужчины — это слишком… ответственно, то проще говорить другими словами… или промолчать.
Промолчать — это потерять меня. Поэтому приходится говорить, что не готов брать на себя ответственность за других. И избегать разговора о нас.
Мне жаль, что у него не складывается.
Он слишком боится этого страшного слова «любовь». Тут я ничем не могу помочь.
Я не боюсь любить. И не боюсь уходить.

Иногда

Иногда – странное слово. Лень лезть в этимологические словари и пытаться разобраться, как оно сформировалось. Оно для меня просто странное со всех сторон.
Вот только что подумала, что большую часть свое жизни мы проживаем «всегда», то есть день за днем, минута за минутой совершаем одни и те же действия, пользуемся одними и теми же словами, ходим по одним тропинкам, делаем закономерные выводы. Мы – чертовски предсказуемы. Нас легко разложить по полочкам, построить в колонны, посчитать и в разочаровании отвернуться.
Мы становимся интересны тогда, когда живем «иногда». Не знаю, как вы, а я себе интересна именно в такие неожиданные моменты, в непредсказуемые, в удивляющие меня саму.

В общем-то, я равнодушна к своему «всегда» по большей части, страдаю от своего «никогда» и наслаждаюсь своим «иногда».
Правда, то, что я называю своим «всегда» для людей часто оказывается странным, как брачный ритуал какого-нибудь оторванного от цивилизации племени. Но ведь это же проблемы индейцев, не вождей, не так ли? И «никогда» у меня столь трагично и безвозвратно, что ему мог бы позавидовать сам Шекспир. В моем «никогда» умирают желания, рушатся воздушные замки, надежды срываются в пропасть безверия, любовь всходит на костер, как верная индийская жена. А мое «иногда» выглядит порой весьма асоциальным, эпатирующим, сумасшедшим и неисполнимым – даже для меня. Но именно с ним мне интересно, с ним я живу, пусть даже в мечтах.
Иногда я мечтаю перестать быть королевой. Научиться делать шаг навстречу, а не спускаться по ступеням. Может, даже подниматься по чужим мраморным лестницам, чувствуя себя Золушкой на первом балу. Не принцессой, а обычной замарашкой. Конечно, хочется уточнить у самой себя, стоило ли столько бороться за эту высоту, чтобы теперь мечтать сойти со своего пьедестала и просто пожить, как все. Да стоило, конечно! Ведь лишь иногда я мечтаю не быть королевой. А иногда мне «королевство маловато, развернуться негде». Итак, перестать быть собой – это построить теплые, простые, человеческие отношения. С борщом, стиркой, застольем на бывший советский праздник, соленьями в банках и клубникой, протертой с сахаром, с отпуском в Лазаревском или где там положено проводить отпуск? С подросшими детьми и новорожденными внуками. С серебряной, золотой, бриллиантовой свадьбой. Старичка, правда, рядом никак не могу представить, но надо поработать над фантазией.
Иногда я мечтаю, чтобы их было меньше – моих мужчин. Чтобы начать считать и остановиться сразу же. Один. Единственный. И никакого опыта ни в отношениях, ни в сексе. Все впервые и так каждый день. Эдакий необитаемый остров чувств с главным героем. Где я еще не разменивалась на мелочи и не тратила жизнь по-крупному. Чтобы забыть, как это — просыпаться рядом с чужим человеком и понимать, что зря расходовала себя, разменивала царские червонцы на медные пятаки. И не тела жалко, а чувств. Переживаний. Надежд или безнадежных ошибок.
Иногда хотелось осуществления фантазий, да таких, что караул. Как говорится: «порядочная девушка не выдержала бы и пяти минут». Но никакого желания быть этой самой девушкой я за собой ни разу не замечала. Даже иногда. Потребности состоят из странной мозаики. Эдакий фантазийный эротизм с жесткими табу на сомнительные связи. Не хочу абы кого. Научиться бы не быть такой недоступной и как в добрые старые времена выбрать из «мальчиков» со словами: «сегодня будешь ты». Иногда это случалось. И это «иногда» противоречит предыдущему – об отсутствии такого опыта. Но кто сказал, что в моих «иногда» встречается что-то продуманное, последовательное, рациональное. Они все противоречат друг другу… За то я их и люблю.
Иногда хочется стать стервой. Настоящей, от души, из глубин своего первобытного, доэдемова естества. Брать куда больше, чем предлагают. Просто брать. Думать о себе. А то и вовсе не думать, пользуясь инстинктами, как навигационными приборами, в мире мужчин.
Но еще больше иногда хочется быть дурой. Останавливать машину на обочине, перегибаться через капот с трагическим лицом и ждать принца на белом мерседесе. И чтобы машинка скромная маленькая иномарочка, красненькая и трогательная, как божья коровка. Чтобы резинки чулок из-под короткой юбки, недоумевающий взгляд из-под челки. Чтобы вызывать желание заботиться и спрятать от мира. Но так долго я молчать не смогу…
Чтобы девочек любить, как это теперь модно. Иногда, когда станет скучно, уходить в мир красивой эротики, позволять любить себя. Правда, у меня большие сомнения в том, что девочки тоньше, умнее, деликатнее, как это принято считать. Вернее, мало что из этого меня интересует. Но вот так вот взять и уйти из мира мужчин в мир женщин! Хотя тогда они передерутся. Сейчас к мужикам ревнуют, а будут друг к другу. Несправедливо, что женская энергетика меня убивает…
Иногда хочется провоцировать конфликты и не переживать по этому поводу. Ведь расстановка сил для меня – самое главное, а я мало того, что избегаю таких конфликтов, я же их еще и улаживаю… А хочется взять саблю…
Иногда просто необходимо придушить в себе мужика, который все знает, все умеет, самодостаточен до крайности, воюет на всех фронтах и живет в нехитрой гармонии с собой и миром. Но кто тогда будет защищать меня?
Иногда хочется все бросить и уехать. У меня это здорово получается – все бросить. А вот попытки уехать всегда заканчивались уговорами мозга вернуться в рамки, надеть рюкзак ответственности и с полной выкладкой шагать дальше по загазованным московским дорогам. Нью-Йорк или Нетания?
Иногда хочется напиться и сказать все, что я о них думаю, об окружающих. Вот это было бы шоу, на которое можно продавать билеты! И не то, что я плохо думаю обо всех, вовсе нет. Просто хочется сказать то, что видно со стороны. Хотя бы иногда… Но я не пью и хорошо держу себя в руках даже во время редких ссор. Правда, пару раз сказала. И мне нравится это «иногда».
Иногда хочется обратить свое «всегда» в «иногда», а то и в «никогда».
«Иногда я жду тебя» — поет женский голос из динамиков. Песня девочек-подростков. Возможно, вырастая, они перерастают и эти ожидания, и эти иллюзии.
Я жду всегда. Это одна из основополагающих вещей, которые я не умею делать плохо. Я жду.
А иногда хочется не дождаться, набрать чужой телефон и сказать, что я свободна для красивого романа на полгода, разнузданного секса на ночь или вкусно пахнущего борща до конца своей жизни.
Но эта часть моей жизни заперта в рамки «всегда». Королева никогда не станет прачкой.
И в подвалах «никогда» томятся неверность, равнодушие, меркантильность.
А выпустить бы все на свободу, перемешать, встряхнуть, слегка охладить, добавить мятный листик и капельку бэйлиса и подавать хотя бы по выходным на ночь в постель.
Иногда хочется научиться останавливать сердце. И не ждать. Некого.

Я говорю вам «до свиданья»

О, эти прощальные письма! Коварство оскорбленной любви под маской благих намерений. Крик души «останови меня» между строками о невозможности остаться.
Как написать такое, о котором не скажут: «она играет своими и моими чувствами»? Как написать то, от чего не будет больно адресату? Как не «расковырять гвоздиком» в собственной душе и, начав за здравие – «будь счастлив без меня», не кончить за упокой – «будь ты проклят, ты сломал мне жизнь»?
Да кого волнует твоя жизнь, любовь, твои слова, твои невысказанные мысли, если ты уже решила уйти? Ты, которая клялась, что вынесешь все, которая писала другие письма, смотрела в глаза, держала за руку, которая громко отдавалась и о стольком промолчала? Такие, как ты, всегда предают. Из-за таких, как ты, они и не верят женщинам. Ты – такая же шлюха, как и все, кто его окружает.

Как будто я не знаю, что он подумает… Едва ли скажет это мне, может быть, кому-то из знакомых, или какой-нибудь «такой же шлюхе, как и я», когда напьется. Но когда он посмотрит мне вслед – я знаю, о чем он подумает. И это знание причиняет мне боль. Лишь оно.
Остальное я уже прожила: непонимание, обиды, возвращение, положенное в стол прощальное письмо, и еще одно, и третье…
Я не обижена на него, нисколько. Я и сейчас остаюсь самым преданным его другом. И, пожалуй, в этом контексте «самый преданный друг» звучит очень двояко и оба смысла полностью отражают реальность. Моя преданность не имеет границ, его предательство почти абсолютно.
Написать или беззвучно закрыть за собой дверь?
Я умею и то, и другое. От скольких я ушла молча. Скольким я писала «последние письма»… И где все эти мужчины? Они бродят по краю моей жизни и все помнят. Я с трудом заставляю себя вспоминать хорошее. Остальное я помню все. «Остального» было много, слишком много, чтобы я могла остаться. Но ни один из них не причинял мне боли сознательно. Ни один из тех, кто был раньше. И только единственный – постоянно.
Предательство… Его я не предаю ни с чьих точек зрения и колоколен. Только с моей и с его. Ему мой уход – подтверждение, что все бабы одинаковы. Мне… Мне, видимо, — ужас возвращения в этот мир еще раз, необходимость проходить этот ад снова и снова, пока тот, кого я люблю, не вырастет до меня.

Ах, не написать мне прощального письма. Нет главного – надушенного листа бумаги и ручки с тонким золотым пером. Или того, кто это прочтет.

Я не хочу письма, после которого меня можно будет остановить. Я хочу сжечь мосты, все до единого. Я надеюсь, все еще надеюсь остаться с тем человеком, которого я встретила, а не с тем, от которого ухожу. С самым лучшим. С моим Мужчиной. С тем, кого мне никогда не перестать любить, о ком будет болеть сердце, пока он жив, и за которым я буду стремиться, когда его не станет. Остаться в моем мире, в моей любви, в моих воспоминаниях.

Напечатать на струйном принтере, послать по факсу, выключить телефон…
Фарс, убогая театральная постановка, зацепка, чтобы вернуться, если позовут, и все равно надеяться, если не позовут…
Я понятия не имею, напишу ли сегодня прощальное письмо или нет.
Но я уже ушла. Не к кому-то, а от кого-то…
Осталось уйти от себя.

Перезагрузка

И все-таки я не перестаю удивляться себе. Да-да, как всегда, кто о чем, а я о себе.
Мой эгоизм не знает пределов.
Ради себя я забочусь о других, ради своего спокойствия я трачу деньги, часы и силы, чтобы знать, что с любимым все в порядке, ради своей «миссии» я с ним, и никакой поганой метлой меня не вымести. Моя любовь, мои волнения, мои чувства – все эгоистично.

Я не хочу жить без него. Не могу. Не смиряюсь.
Ненавижу слово «смирение». В этом мы с ним похожи.
Спрашиваю себя: за что мне все это? И отвечаю: за то, что не можешь принять то, что тебе дают, смиренно и покорно. Можешь тянуть больше – тяни. Есть силы – расходуй. Решила бороться – борись.
Там, наверху, словно ждут, что я когда-то сломаюсь, сорвусь в пропасть, попрошу пощады.
А я, как чертов Сизиф со своим булыжником, иду все вверх и вверх. И мне не видно даже вершины, но я же упряма до беспредела. Не то, чтобы я толкала свой камень по пересеченной местности по максимально прямой линии… Нет, и тут мое не-смирение не дает мне покоя. Я обхожу ямы и возвышенности, я ищу брод и обманываю искусителей – и все равно иду туда, куда наметила.
Гордыня… Я получаю в этой жизни препятствия сообразно ей.
Если все сказали «нет», то мое «да» будет особенно вызывающим. Как во мне уживается конформизм и непримиримость? Да понятия не имею. Как моя лень соседствует с маниакальностью трудоголика и стремлением взявшись за что-то, довести это что-то до болезненного и почти патологического совершенства? Не есть, не спать, не жить – но получить то, что намечено. А дальше?
Очередная нерешаемая задача. Пожалуй, самая нерешаемая в моей жизни, потому что касается самой сущности бытия. И сколько я не прочту из Торы или из Библии, сколько слез не пролью, сколько ночей не усну – смерть останется смертью. Побороться за жизнь, отвоевывая у смерти месяцы, дни и даже минуты – любовь и гуманизм? Или гордыня и эгоизм?
Голова не устает искать выход. Я плутаю в лабиринтах мыслей, открытий, перспектив. Я ищу там, где ищут все несмирившиеся. Наступит ли этап, когда я вернусь в церковь смиренно просить и класть на алтарь свою жизнь, свои обеты, свои грехи и молитвы? Боюсь, что уже едва ли.
Смерть остается смертью, сколько бы земных поклонов ни принял от меня Бог.
За последние несколько дней моя голова прошла период перезагрузки несколько раз. Я наблюдаю за собой как будто со стороны, словно в те минуты почти двадцать лет назад в операционной над ярким светом ламп. Я умираю и возвращаюсь, я выхожу из своей оболочки, не испытывая к ней, обессиленной, равнодушной, потерявшей надежду, ни жалости, ни сочувствия. На кровати, отвернувшись лицом к стене, в полной апатии остается безжизненная шкурка. Я уже дважды переставала жить… И начинала сначала. Поиск решения, камень в гору, радость найденной тропинки, разочарование, апатия.
Почти невозможно плакать. Оказывается, это такое счастье – расплакаться и отпустить. Но слез почти нет. Иногда они появляются и высыхают сами.
Неужели мой невозможный психический метаболизм не позволяет мне почувствовать переходов от полного краха до вспыхнувшей надежды? Чувства смазаны на границах, размыты. Либо я уже перешла свой Рубикон, либо перешла столько Рубиконов, что потеряла им счет и перестала воспринимать их всерьез.
Окружающие видят, что я разрушаю себя. Они не понимают, даже не догадываются, что я себя созидаю.
Слишком стремительный рост приносит боль. Но если мне больно, значит, я еще могу чувствовать, я живу, я ищу пути, я надеюсь, что все будет хорошо. Не когда-то и где-то, откуда никто не возвращался, а здесь. Пусть не сейчас, а позже.
И я иду к этому «хорошо», хотя отлично знаю, что в конце – только смерть. Самый эгоистичный выход из всех проблем. Самый простой. И совсем не страшный, когда понимаешь, что иной раз жизнь много хуже.
Но в своем эгоизме я отодвигаю смерть и ищу лазейку для жизни. Потому что я не согласна освободиться так «легко». Я буду бороться, ради себя, ради своего спокойствия, ради своей невозможной, неоправданной, невостребованной, совершенно иррациональной любви.

О сиюминутном и вечности

Вот только что прочитала фразу: «только раз в жизни римляне бывают искренни — в своих завещаниях».
Есть, о чем задуматься, вспоминая древних.
А как часто искренни мы, не вспоминая о смерти, и что бы мы хотели оставить своим близким на пороге другого мира?
Утешаю себя тем, что я была искренна всегда, и если бы взялась писать завещание…
Слава Богу, к своим сорока четырем годам я почти не обросла миром материальных вещей. Мне и делить-то между близкими нечего. Машина, нетбук, три кольца и две пары серег. Пожалуй, что все.
Квартира пополам с младшим сыном, ему и достанется. Как и машина, видимо.
Коробочка с украшениями за неимением дочери останется Маришке.
Мой мир — это мир нематериальный.
Мои написанные и недописанные строчки вместе со стареньким нетбуком — тоже Маришке, кому ж еще.
Мои длинные письма — тому, кому были адресованы. Я попрошу ее стереть их копии с компьютера.
Моя дружба и нежность — тем, кого я любила и кого оставила. Всем моим мужчинам.
Моя любовь — любимому, единственному, самому главному человеку в моей жизни.
Мой пепел — ветру и морю.
Смешно, что мне нечего оставить по себе… Как будто и не жила.

Женщина имеет право передумать

Женщина имеет право передумать, быть непредсказуемой, непоследовательной, разной…
Конечно, «я вам не скажу за всю Одессу», но за себя – чистая правда.
Женщина имеет право передумать в соответствии с двумя неоспоримыми, на мой взгляд, аргументами: она женщина, это раз, и как женщине, думать ей не рекомендовано природой, это два.

Ей положено чувствовать.
Ум, данный ей наравне с мужчиной, умение накапливать материал и анализировать накопленное, делать выводы здесь и сейчас, прогнозы в ближайшей перспективе и строить многоходовые операции – все это ей в нагрузку, во вред, от лукавого.
Умным женщинам в отношениях с мужчиной важно вовремя остановиться и нащупать тумблер, переключающий ум на чувства и чувственность. Спор на тепло. Противостояние на сексуальность.
Доминантным и умным самкам жить труднее, чем подчиненным и необремененным лишними извилинами.
И что бы ни говорил друг моего любимого о том, что интереснее умной женщины нет, это утверждение хорошо лишь со множеством ограничений, главное из которых: ее ум не должен вступать в конфликт с интересами мужчины. Вот тут-то и важно все время держать наманикюренный пальчик на кнопке «выкл». Вовсе не значит, что получив публичный комплимент «она очень умна», надо бросаться демонстрировать этот ум и вступать в дискуссию с увлеченно беседующими мужчинами. Куда умнее она окажется, если выслушает беседу и не станет рвать на себе тельняшку, даже когда сомневается в тезисах собеседников. Особенно если сомневается в тезисе своего мужчины. Для умной женщины всегда есть искушение высказаться категорично и опасность соскользнуть в сомнительную сентенцию «ты не прав и я считаю».
В этой же ситуации от мужчины, умного и последовательного, уверенного в себе и не боящегося быть «правым» всегда и везде, даже если его мнение подвергают жестокой критике, а его манеру демонстрировать свой ум считают слегка… эээ… самоуверенной, требуется быть собой и ум показывать, а не скромно улыбаться и вежливо кивать.
Последовательность мужчины для меня – это не тупая зашоренность и умение пробивать головой стены, хотя и такое имеет место быть и оценивается высоко и положительно моими коллегами по гендерному цеху. Это умение столько раз развернуть авианосец, сколько требуется для того, чтобы выиграть сражение. Это генеральная линия, в рамках которой, как известно (хотя и неприемлемо для большинства) все средства хороши. Это позиция: Маршал прав, потому что он Лев.
Недавно мой коллега, возглавляющий партнерскую компанию, умнейший и обаятельнейший альфа-самец, каждый разговор с которым (пять раз в неделю с 16 до 20 часов, Господи, спасибо тебе за этот дар!) оставляет у меня кучу положительных эмоций и гору новой информации, вспомнил фразу не менее умного и сверхуспешнего американского бизнесмена Тристана Делла, который написал когда-то в своей статье, что «права принадлежат тем, кто за них борется». Готова голосовать двумя руками и подписаться под каждой буквой. Мужчина выбирает жизненный путь, идет по нему и добивается своего – и получает в итоге все, что хочет, благодаря своей последовательности, правильной постановке цели и умению брать рубежи.
Женщина получает все то же самое в отношении с мужчиной благодаря своей непоследовательности. Гибкости в «борьбе» с ним, умению оставаться женщиной всегда и во всем, умению чувствовать и быть предусмотрительной, способности заглянуть в будущее, увидеть там результат своих обдуманных и необдуманных действий, отступить и – быть непоследовательной в итоге. Когда адмирал разворачивает авианосец и всю флотилию, а маршал – несколько фронтов одновременно, достоинство женщины – уметь развернуть адмирала со всей боевой техникой и маршала со всеми военными ресурсами государства в правильном направлении.
Я твердо решила, что должна считать себя обиженной и оскорбленной, что надо дать ему понять, что так поступать со мной он не может, потому что «я не такая, я жду трамвая», что он обязан сделать выводы и – первый шаг. Я знала, что могу держать эту паузу не хуже Джулии Ламберт, что могу молчать вечность и дождаться, когда у него сдадут нервы и он позвонит. Я сказала себе и окружающим, что ни за что не позвоню сама, пусть даже и не мечтает. Я была одобрена слушателями и собой, испытывала чувство глубокого удовлетворения от своей умной тактики, я успокоилась и нащупала твердую почву под ногами.
И тут вдруг решила поэкспериментировать с тумблером и отключила голову. Мои чувства нахлынули на меня, как запах его туалетной воды Jean Paul Gaultier «Le Mâle» в зале на показе его фильма. И я увидела его, запутавшегося в отношениях, сказавшего себе сто раз «какой же я старый мудак» и «да таких, как она, и даже лучше, у меня…», ревнующего и злящегося, вынужденного оправдываться и понятия не имеющего, как выйти из ситуации, куда он загнал себя сам.
И я развернула моего Маршала вместе с белым конем, саблей, орденами и звездами, вместе со всем парадом и всей страной. Я просто позвонила и сказала то, что хотела сказать все время, что бы ни напридумывала моя глупая умная голова. И услышала то, о чем мечтала много недель, искреннее и совершенно ошарашенное: «ничего не планируй на вечер понедельника». А мне-то, влюбленной Кошке, большего и не надо для счастья, кроме такого вот вечера понедельника рядом с ним.
Как же приятно быть непоследовательной! Как легко быть женщиной!

О благих намерениях

У каждого свой ад.
Моей маме мой, разложенный по полочкам, предсказуемый, высокоморальный, стерильный и стерилизованный ад кажется райскими кущами.

Мой сомнительный рай с сексом на заднем сидении мерседеса, с внезапными поворотами судьбы, с ревностью, ненормативной лексикой и экспрессией торнадо, с сексом без запретов, с весьма нетрезвой романтикой интеллектуальных бесед, с ночными бдениями и солнцем в окна в четыре утра, с утренним сексом и сексом в мечтах кажется настолько чудовищным, что она никак не может поверить, что я – та девочка в бантиках, которую она знала первые полтора десятка лет моей жизни и своей молодости.
Она никак не может поверить, что моя любовь – не временное увлечение. Она убеждена, что однажды я прозрею и посмотрю на это мое вожделенное более чем немолодое чудовище ее глазами: глазами высокоморальной женщины, моложе его всего-то на три с половиной года.
Она диву дается, слушая мои рассказы о его похождениях, которые иначе, чем блядством, не назовешь.
Она все строит планы, как его изменить, что сделать, чтобы он понял, что так нельзя. Что я должна быть у него единственной. Что ему уже пора угомониться.
А я с ужасом представляю ее чистенький идеал в двух презервативах на всякий случай, 20 минут бессмысленных возвратно-поступательных движений под одеялом, будильник в семь утра за плотно задвинутыми шторами, тряску в метро, обед вместе со всей страной в столовой на сто с копейками рублей, снова метро по звонку, вынос мусора, починку кранов и навеску полок… Пылесос по субботам, отпуск в Бердянске или в Турции, суровое «хватит» и накрытая ладонью рюмка на празднике… И так день за днем, год за годом…
Кто-то называет это стабильностью, тихой гаванью и семейным счастьем.
Так выглядит мой ад.
Боже, храни меня от такого «добра»!

Кстати

В этой жизни все кстати. Все рождает ассоциации.

Я, видимо, интересный пациент для психиатра. Впрочем, определенная зацикленность наблюдается, не без этого. И от души не люблю норму, она меня невротизирует.

На столе чашка с чаем, плитка горького шоколада и предвкушение сладких снов.

Надо бы написать другу о впечатлениях вчерашнего вечера… Но нет сил снова и снова рассказывать загадочную историю триумфа.

Луна зацепилась за провода над шестнадцатиэтажкой и болтается между ними, как наполовину сдувшийся шарик с отшумевшего праздника.

Две собачки гуляют на газоне напротив окон. Одна на поводке, вторая свободная. Поводок – это счастье сытой жизни, ласкающая рука хозяина, мягкая лежанка. Свобода – это свобода. И вовсе не исключает еду, крышу над головой и любовь. Не обязательно свобода сопряжена с тяжелым бытом дворовой шавки. Не обязательно любовь – поводок и намордник.

Отпусти на свободу – и пес вернется к тебе счастливым. Пусть даже с грязными лапами и с репьями в ушах. Это твой пес, уставший и любимый, свободный и любящий…

Кстати о впечатлениях вчерашнего вечера…

Женщина для мужчины, мужчина для мира

Наверное, уже писала об этом, но лень листать.
Явно не в этом контексте, но все же о нашей квадральной дуальности, о нашей странной дуальной парочке, которая, естественно, для меня - эталон любви.
Впрочем, я теперь редко пишу о дуальности. Некогда. Я в ней живу и проживаю ее, трудно и безумно интересно. Учусь быть в ней и понимаю, что инстинктивно попадаю в ноты, что всегда этого хотела и жила в ожидании этой встречи и именно такой жизни.

Да-да, так они и живут: она для него, он для всего мира.
Казалось бы, как дополнять того, кто тебя обычно просто не видит. И даже если ты рядом, чаще смотрит вперед или контролирует пространство со всех сторон, чем ищет твоего взгляда, твоей улыбки...
Как совпадать с тем, с кем работает принцип: мы такие разные.
И все-таки они вместе, даже когда порознь. То есть она с ним, а он со всеми разом. Но глубоко в душе он знает, что она есть на этом свете. О ней можно не думать, не звонить, не дергать с милыми эсэмэсками, не выбирать подарки и не бежать домой с желанием обнять и потащить в постель.
Можно просто жить, воевать, искать ходы, хитрить, отступать, нападать, менять тактику... И иногда вдруг ни с того ни с сего вспоминать, что есть та, кто тебя любит и готова для тебя на все. Эта мысль - как лучик солнца из грозовой тучи, пробежавший по стеклу и канувший в никуда.
"Она любит. Черт его знает, за что и почему. Но ведь не врет, любит. И что же мне с этим делать?"
И некогда сентиментальничать, снова в бой, в дипломатические игры, в эмоциональное цунами.
А она любит и ждет.
Ей говорят: "Найди кого-нибудь моложе и проще. Чтобы был статный, красивый, умный, успешный. Чтобы увлекся тобой, а не миром, чтобы любил тебя, а не тяготы войны. Прибейся к тихой гавани и живи в спокойствии и согласии!"
Да как же ей войти в тихую гавань, когда ее манит океан, шторм, гром, битва со стихией, из которой можно выдернуть своего адмирала пусть на минуточку, заманить в каюту, обласкать и отпустить, чтобы снова ждать, восхищаясь и пугаясь!
Они так непохожи друг на друга, потому что... удивительно похожи. Просто это мало кто видит, мало кто может оценить и изумиться.
Он внутри очень похож на нее снаружи. Он, суровый и непреклонный, - это тонкая и ранимая душа... за броней.
У нее душа живет сверху, как тонкая оболочка, она в нее одета. И мало кто знает, что внутри себя она непримирима, несгибаема и готова на все.
Ее задумчивая интровертность, тонкое восприятие красоты, ранимость и сентиментальность, внешняя неуверенность - это он, но... наедине с собой, очень глубоко в себе, так глубоко, что и признаться себе не может.
Но всего себя скрыть невозможно, и иногда, если уметь не просто смотреть, но видеть, то можно заметить на нем эти отблески ее мира.
Это отрешенное выражение его лица в задумчивости - отражение ее глубокой интроверсии.
Стремление к красоте, которую он остро чувствует, любит и ценит, хотя редко подает вид, - это ее восторг и изумление, ее забота и погружение в прекрасное.
Его ранимость... да-да, ранимость. Его очень легко обидеть, до смешного легко. Да только у вас нет шанса увидеть его боль и слабость. Если он не убьет вас на месте, не умея говорить о своей боли и невольно вступаясь за свою душу, то уж обиду он просто не покажет.
А она не станет скрывать своих слез, и вы сто раз пожалеете, что невольно сделали ее несчастной. Пнуть беззащитного котенка - кому это было в плюс в этом мире?
Его неуверенность. Есть и такая расходная статья в его бюждете. Он и хотел бы иначе, но не может. Он частенько сомневается, просто не показывает это врагам. Да и друзьям не настолько доверяет, чтобы советоваться. Может только вскользь скажет ей?
А она не боится показывать нерешительность - осторожностью, виноватой улыбкой... Так она просит помощи. Для себя и для него, который никогда ничего не просит.
Во всех своих проявлениях она - его зеркало, она отражает во внешнем мире его внутренние чувства.
Да только кто это видит, кроме него, который ей доверился. Только ей, потому что она не умеет лгать ему. Потому что она не уходит с красивым, молодым и успешным даже ради того, чтобы позлить его за невнимание и редкие встречи. Потому что она никогда не осуждает его. Ни за крик, ни за цели, которые оправдывают средства, ни за суровый взгляд на мир. Ни за слабости, о которых никто, кроме нее, не знает.
Она его просто видит и любит. А он, уставший от боев и не верящий в любовь, говорит, что тоже тепло к ней относится и обрывает любые объяснения, потому что не умеет... не хочет выглядеть смешным... И смотрит в нее, как в зеркало, слушает ее, повторяет ее слова и учится быть мягче, человечнее, учится быть любимым. Это очень непростая задача - научиться принимать любовь и полюбить себя.
И когда он справится с собой, со своими сомнениями, комплексами, рамками и шаблонами, он заменит слово "тепло" другим словом. Пусть не вслух, пусть только внутри себя, даже и не шепотом.
А она услышит и просто возьмет его за руку. Для объяснения между ними и этого довольно. Им не нужны слова. Они говорят очень много слов и слышат куда больше, чем говорят.
И пусть все завидуют, потому что это видно: в паре они счастливы.
Они очень эффектно смотрятся рядом, очень контрастно, почти парадоксально, и потому от них глаз не оторвать.
И мало кто понимает, почему они вместе. Такие разные. Дополняющие друг друга.

История достойная романа

Когда-нибудь у меня дойдут руки и я напишу роман с именем "История достойная романа". Когда-нибудь я смогу писать об этом легко и непринужденно, обращаясь к воспоминаниям многолетней давности. Да, это будет уже не та история, что сейчас, потому что любая рестроспектива несет на себе взгляд повзрослевшего автора, а не просто пережившего события здесь и сейчас. Когда-то я смогу написать об этом связно, от мартовской встречи до...
Я не ставлю точки и не вижу даты, и будь хоть что-то в моей власти, конечная дата никогда бы не появилась в этих записях. Не потому, что я хочу жить вечно и длить эту историю, а потому что я знаю, что назвав любую дату, я привяжу к ней чужую жизнь. А его жизнь пусть будет жизнью библейского патриарха, и пусть я столетиями не увижу ее окончания.

Оказалось, что это так просто - выполнить свое предназначение сегодня. Оказалось, что на это уходят столетия, и воспоминания о прожитых жизнях дают возможность пройти свой путь не без ошибок, но до конца. Когда ты понимаешь, что то, о чем ты думал десятилетия и чем ты жил столетия, случилось сегодня... Это очень трудно осознать. Потому что куда проще думать, что никак иначе и не могло быть, просто не могло. Но я поставила точку и тут же добавила к ней еще две, чтобы у моего романа не было окончания. Две точки - это надежда на то, что все только начинается. Не после моих сорока и его семидесяти, а для нас обоих в вечности с опытом наших столетий.
Я не тешу себя мыслью, что сделала все сама. Без своего Ангела-Хранителя я бы не справилась, без того, кто возвращает меня из-под потолка операционной с яркими лампами и напряженным шепотом врачей, без того, кто дает мне силы совершать странные на чужой взгляд поступки, уходить от любящих и менять жизнь на сто восемьдесят градусов. Без того, кто отводит от лобового стекла летящую в мою машину на полной скорости запаску. Без того, кто ведет учет моим девяти жизням и возвращает меня в одну и ту же воду дважды, а может быть, и трижды и триста тридцать три раза.
И пусть я знаю, что есть что-то, чего сделать просто нельзя. Но ведь это "нельзя" придумали люди, это всего лишь законы природы, физики, нашего измерения. А есть законы метафизики, иных миров, где обретается душа, любви, наконец, которую нам, таким практичным и борющимся за место под солнцем, выдали явно ошибочно, явно из иных сфер. И потому мы никогда не можем соединить выкладки нашего ума с порывами нашей души. Мы так и не смогли, описывая ее тысячелетиями и имея для описаний все возможности науки, технического прогресса и все виды искусства, сотни языков и языки жестов, сказать, что же такое любовь. Ни кратко, ни полно. Никак.
Иногда мне кажется, что я слышу эти крылья за спиной и, зная, что они не мои, оборачиваюсь. Но его нет, только чувство, что я не одна, потому что одна бы я не справилась, сбилась с дороги, опустила бы руки и плакала, заблудившись в трех соснах своих сомнений. Мой Заступник закрывает меня от смерти, мой Учитель мягко поворачивает мой путь в правильном направлении. Он держит меня за руку даже тогда, когда я точно знаю, что никто не держит, когда я отчаиваюсь и прошу отпустить меня.
"История достойная романа" - это история о любви. О чем же еще мне писать, чем же еще мне жить? Ведь ничего другого я не умею и ничто другое не имеет для меня смысла. Я умею жить любовью и говорить о ней.
То, что приносит в мой день возможности, - это всего лишь навыки, многие из которых мне не нужны, и когда-то они просто осыплются с меня, как кора с "бесстыдницы", и я останусь такой, какую тщательно скрываю от чужих глаз. Ранимой, беззащитной и смешной. А навыки... теперь я знаю, что большая часть из них, если не все, нужны мне были лишь для того, чтобы снять с него груз бытовых проблем, чтобы помочь там, где он не умеет, научить тому, что для него было закрыто. И я билась, чтобы достичь совершенства во всем, за что бралась, и понять, что мне-то самой это все ни к чему. Да теперь у меня хорошая работа с достойной зарплатой, льготный режим присутствия, двойные праздники. Да, я освоила еще одну область знаний и ушла еще в один вид искусства, "важнейший" для моего любимого. И то, что работа сблизила нас еще сильнее - это ей только в плюс.
Но моя стихия - это любовь, и будь моя воля...
Но воля не моя, я фаталистка, я проживаю то, что мне предназначено, возвращаюсь к неверно пройденным развилкам и прохожу их снова.
Именно эти развилки, эта струящаяся вода отношений, куда я вхожу дважды, заставляет меня думать о том, что я в конце пути и у меня льготные условия существования. Нет, мне не дано знать коды и пройти путь "в режиме Бога", но многие ли из нас имеют шанс начать сначала, совершив ошибку? Стереть неверную запись в дневнике жизни и, самое главное, помня о ней - пойти другим путем. Всякому ли дают мудрость осознать свою ошибку и исправить ее, не ожидая поблажки или следующей жизни?
Я чувствую себя избранной, будто Магистр в Лиле. Я чувствую себя вымотанной, выложившейся на все сто, взявшей вершину, к которой стремилась всю жизнь. Я опасалась, что, покорив эту высоту, я не найду для себя другой. Что за этими горами нет ничего, кроме пустоты. Я не умею стоять на месте, не умею успокаиваться и жить в теплых водах течения, несущего тебя неведомо куда. Я полагала, что за этой вершиной - вечное блаженство и боялась его.
И вот вершина пройдена. И я знаю, что мне не будет легко идти дорогой, открывшейся за ней. Потому что эта дорога снова в гору, и на ней будут и узкие уступы, и неприступные скалы, и широкие плато, и бескрайние каньоны, и сейчас я даже не вижу вершины и у меня нет карты.
Мне сказали, что я смелая, если прошла этот путь. Но я совсем не смелая, я ужасная трусиха, я много столетий подходила к черте и поворачивала назад, задирала голову и смотрела из-под ладони на ослепительные шапки снегов и знала, что не пройду. Я и дошла-то сейчас только потому, что долго карабкалась раньше, закрывая глаза и перепрыгивая наугад, рискуя сорваться и срываясь, проклиная все на свете и заливая слезами след каждого сделанного шага.
А потом, да, я открыла глаза и нащупала дорогу и шла вперед уже потому, что назад оборачиваться стало еще страшнее. И мой Ангел обнимал меня за плечи, и ледяная вершина уже не обжигала взгляд и была совсем близко. Я не знаю, как это получилось, что я смогла пройти. Я не хочу оглядываться. Я боюсь, что прошлое потянет меня назад.
Я не смелая. Я просто люблю. Я просто знаю, что не могу жить без него и нужна ему.
И моя история, достойная романа, будет еще и трудной и замороченной, со слезами, с болью, с минутами отчаяния и попытками сделать шаг в сторону и уйти по чужой дороге.
Но теперь я знаю, куда я шла и зачем я здесь.
И, даст Бог, у меня не будет времени написать "Историю достойную романа", потому что я буду жить в этой истории и уйду вместе с ним, держа его за руку, глядя в глаза и надеясь, что следующую жизнь мы вдвоем проведем уже не здесь. Что мы оба исполнили свое предназначение. Я - научила любить, он - научился.