Писать письма просто...

Какие-то четыре часа или двенадцать — и в итоге ты перестаешь видеть картину целиком. Есть только строчки, мысли, ощущения, отточенные осколками сердца до смертельной остроты слова, за которыми едва ли кто-то увидит то, что ты вкладываешь в них.

Но ты пишешь, обнажая чувства, сдирая с них наросшие, как броня, ракушки. Раз за разом ты все шлифуешь и шлифуешь полотно признаний, пока оно не начинает кровоточить. Но тебе уже не до страданий, ты не видишь этих ран. Ты переживаешь каждый миг, перечитываешь, воссоздаешь мир, добавляя в него новые нюансы и краски, пока все не закрывает алая пелена боли.
Остановиться невозможно, как невозможно приказать сердцу замереть, как невозможно перестать дышать. Ты отдаешь себя другому до конца, без остатка, без фальши, почти с бесстыдством эксгибициониста, с откровением исповедален, с копанием в шизофренических ассоциациях на сеансе психоаналитика.
А потом ты ставишь точку, и снова начинаешь сначала, понимая, что только что натворил дел. Что выплеснув это на бумагу, пусть даже виртуальную, ты открыл ящик Пандоры, и все, населяющее твои миры, вырвалось на свободу и живет рядом, будто оно — реальность, и бесцеремонно топчется на границе чужой жизни, как вражеское войско в ожидании вторжения, будто ты имеешь право на откровенность, на искренность, на любовь. Твое право реализуемо только за закрытыми дверями твоих надежд. Ты не смеешь тревожить адресата тем, что говоришь о своих чувствах. Он не заслужил этой обнаженности души.
И тогда ты начинаешь отрезать куски от этой кровоточащей плоти повествования и берешь в руки иглу, сшивая расползающиеся ткани искренности. И вот уже другие строчки ложатся поверх твоих чувств. Осторожные полувопросы. Робкие признания. А в душе бушует то, что не удается завернуть в чистый лист — страсть и смерть, уверенность и жертвенность, счастье и любовь.
И твое письмо перестает быть тобой. Оно подстроено и настроено на чувства того, кому попадет в руки, оно гладенькое и мягкое, оно элегантное и красивое, переливается нежными пастельными тонами, и если тронет, то лишь изяществом стиля и богатством словаря.
Я умею писать письма. Удобные и неудобные, разные.
Но если то, что я отправила сегодня, не обрушит мир, — это будет чудо новой жизни.

О любви к честности

Есть вещи, которые говорить нельзя, особенно, если тебя не спрашивают.
Какого хрена высказывать свое отношение, если тебе не задан вопрос: Что ты думаешь?
К несчастью, в этом мире не существует тем, о которых я не думаю ничего. Если я об этом читаю, слушаю, вижу что-то - я уже думаю. Кого интересует мое мнение кроме меня? Вполне может быть, что и никого. Ну разве только наивных подружек, как это было раньше, в давние годы юности, которые просили: Светик, а расскажи что-нибудь еще! И я начинала чувствовать конем с яйцами и раздражаться вплоть до "Закрой рот, дура, я все сказала!"
Ненавижу быть массовиком-затейником, особенно по заказу.
И ненавижу себя, когда считаю, что высказаться честнее, чем промолчать.
Особенно убого чувствую себя, озвучив свое мнение, а потом поняв, что оно может быть неприятным, обидным, да просто таким, которое задевает внутри человека что-то личное. Конечно, чаще всего я стараюсь даже неприятные вещи говорить тактично, подбирать слова и выражения, обдумывать последствия... Но когда спустя время понимаешь, что влез в чужую жизнь и натоптал там со своей честностью... Да черт возьми! Почему меня молчать-то не научили?
Имею ли я право считать это гражданской, человеческой, дружеской позицией?
В моих словах нет корысти, только боль за человека, обида, надежда на то, что еще не поздно многое изменить.
А вот надо ли ему это менять? Почему бы не задуматься об этом до того, как открыть рот?

Да, мои побуждения самые лучшие, но известно, куда ими вымощена дорога...
Не хочу терять того, кто дорог, и понятия не имею, как будут восприняты мои "правильные", но совсем не простые слова.
И нечего тешить себя мыслью, что смогу измениться. Не смогу.
Буду и впредь говорить то, что думаю. Пусть с оговоркой, пусть с осторожным заглядыванием в глаза.
К величайшему моему сожалению эпистолярный жанр никогда не даст того, что может позволить себе личное общение.
Да, в письме проще выверять слова и обдумывать последствия, но глядя в глаза всегда можно заметить опасность зарваться, обидеть, неприятно удивить!
Черт бы побрал мое неумение держать язык за зубами, и время, которое тянется и тянется, и я не знаю, каким будет ответ на посланное письмо. Но "не пли, не пли" уже не сработает...

Письмо министру

Не-не-не, я не сошла с ума, я не пишу писем министрам, премьер-министрам и даже президентам не пишу. Все эти личности не стоят потраченного на них времени.
Я обеспечивала технический процесс: была сисадмином, секретаршей, корректором, редактором, координатором и просто музой - женщиной, готовой поговорить о произволе и помочь написать письмо министру.
Утром это письмо окажется на столе министра культуры в 9.00. А в 10 состоится заседание, на котором станет ясно, "тварь он дрожащая или право имеет". Хотя для меня все очевидно.
Интересная штука - манипуляция. Слова, правильно подобранные, авторитетно произнесенные и многослойные, как пирожки с мясом, обладают такой же силой, как и пирожки с мясом. Либо ты сыт, либо ты переел и чувствуешь дискомфорт, либо ты бежишь в аптеку за иммодиумом и страстно обнимаешь "белого друга" в местах общего пользования на предмет общения с Ихтиандром.
А письмо получилось про "молоко вдвойне вкусней если после огурцов". Ох, чует мое сердце, что в Министерстве культуры сегодня слегка поштормит.
Забавно было то, что почти с порога мне заявили: "Что я в этой жизни делаю лучше всего - это пишу письма!"
И от такой наглости я даже не нашлась, что сказать!
Потому что это моя фраза, вот именно этими словами! Мое призвание. Мой талант.
Значит, я себе нашла конкурента... любимого конкурента, правда. А ему все простительно, даже некоторые стилистические неточности и амбиции, что он-де круче всех. Ясно же, что я в этом деле круче!
Но все, все, умолкаю, пишу под диктовку... "Уважаемый Александр Алексеевич, я бы не позволил себе по одному конкретному случаю по одной Кинонеделе обращаться именно к Вам..."

Надеюсь, письмо возымеет нужное действие, и мой самый лучший писатель писем завтра днем получит уведомление, что искомую кинонеделю он возглавит. Ибо прошлую провел блестяще, и заслужил свою награду в этом году.
Какой же я ему конкурент? Я ему помощник во всем, в чем захочет. И даже в том, о чем он еще даже не догадывается хотеть.
А я пока под шумок воспользуюсь его идеей:
"Когда я стану невостребован, когда больше не смогу работать, я приду на городской рынок, сяду при входе и буду писать жалобы для граждан!"
Он гений, и не говорите мне, что я предвзята. Теперь я знаю, чем можно заработать себе на жизнь...
Хотя, если я сяду напротив и буду писать жалобы для граждан, он может оказаться невостребован никем, кроме меня. Да и то не по работе. Может, подсидеть его, пока он востребован в кинематографе, и первой занять теплое место на рынке? А то этот член Союза журналистов, член Союза кинематографистов и обладатель таких регалий, что аж дух захватывает, думает, что может тягаться с рядовым филологом... Наивный... Уж не стала я говорить, что в письме кое-что можно подправить и кое-что углубить для усиления процесса апатичной диареи в Министерстве культуры. Не из гуманизма по отношению у министру и 94-ФЗ, а чтобы не травмировать амбиции мужчины. Ведь он же наивно полагает, что пишет письма лучше меня. И полагает это моим же словами, что поразительно!

Ладно, буду ждать результата своей вдохновительной деятельности.
И мурлыкать над фразой "Какое мы с тобой замечательное письмо написали министру, да, котенька?"
За это "мы" можно многое отдать, даже пальму первенства в написании блестящих писем.

Письма ради писем

Иногда хочется начать снова писать письма. Не посты в ЖЖ, не переписку с клиентами и партнерами, не записки в социальные сети или полупустой треп в аську. Письма. От руки.
Эпистолярный жанр умер как класс. Ему нет места в век компьютеров, интернета, телеграфа, телефона и смс. Шариковые ручки остаются детям, секретаршам и генеральным директорам с главбухами - подписывать балансы, потому что факсимиле запрещены на бланках строгой отчетности. Перьевые ручки... о, перьевые ручки! Они остались как коллекционные безделушки. Как статусные аттрибуты больших начальников, которым уже и подарить-то нечего. Как запонки на белоснежных манжетах. Много вы видели сегодня мужчин, носящих рубашки с запонками? Я помню папины рубашки и запонки... давно... лет тридцать тому назад.
И вот тогда письма умерли почти окончательно, потому что люди так ускорились жить, что им не то, что писать, читать-то некогда. Они набирают телефон того, кто живет на соседней улице, чтобы закончить разговор ни к чему не обязывающим "созвонимся". И в следующий раз звонят через год, чтобы снова не сказать ничего существенного.
Письма на бумаге, линованной или в клеточку, на больших белых листах или на открытках с чайными розами - канули в Лету.
А я так люблю писать письма. Даже если знаю, что до адресата они не дойдут, потому что написаны для того, кто придуман. У него есть адрес, имя, но его не существует. Он - часть моего мира и моего воображения.
Я написала много писем за свою жизнь. И всегда просила вернуть мне их обратно. Если я ухожу, я не оставляю по себе ни фотографий, ни писем. Инстинктивно не оставляю. Даже не могу сформулировать, почему. Это не примета, что кто-то украдет мою душу или что-то в этом роде, это что-то глубже.
А вот сегодня меня мучительно тянет писать на белом листе перьевой ручкой. Старомодно и утомительно для того, у кого сорвана связка на правой руке. Я не могу долго напрягать кисть, а душа просит наплевать на спазмы в ладони и взяться за ручку. И я нахожу себе оправдание - в моем Паркере кончились чернила. А на часах почти половина четвертого.
- Ну и что! - говорит внутренний голос. - Но ты же хочешь сказать и увидеть сказанное на бумаге!
- Мне некому написать, - сопротивляюсь я.
- Не ври! - отвечает внутренний голос. - Для того, чтобы исчеркать белый лист, тебе не нужен реальный собеседник. Тебе достаточно того, с кем ты мысленно разговариваешь.
- Не выставляй меня чокнутой! - требую я. - Я устала складывать бумажки в стол. Или отправлять их в корзину.
- Как знаешь! - отступает внутренний голос и мысленно выводит первую строчку на самом верху.
"Мой дорогой ..."
- А знаешь, - нахожу я выход. - Время уже позднее и голова уже не варит. Давай я виртуально обниму того, кому завтра сяду писать, купив чернила для Паркера? Уже половина четвертого, мой творческий порыв он не оценит, а вот тепло и прикосновение - вполне.
И меня милостиво отпускают спать.
Мне будет сниться очередная юбилейная коллекция Монтеграппы, запонки в белоснежных манжетах, закат над Москвой и стопки отвоеванных у брошенных любовников писем.
А вдруг мои письма - это как раз дурная примета? Стоит написать - и разрыв обеспечен...
Вернемся в ЖЖ и к неопределенному "созвонимся" - и будем ждать звонка.