1997 - год потерь

Это было очень давно... иногда кажется - в другой жизни, не со мной.
Но стоит прочитать - и болит сердце, мое сердце, значит, все-таки это была я, в чем-то другая, наивная, упрямая, слепая и совершающая ошибки.
Это история про человека, который мне был дорог. И посвящена она человеку, которого я безумно любила.
Сейчас приоритеты поменялись, и я бы вернула первого и прошла бы мимо второго... Но тогда... тогда я совершала свои ошибки, и жалеть о них незачем. Нет неправильного выбора, есть множество дорог, и та, что ты выбрал - твоя.
С каждым годом я становлюсь все большим фаталистом и знаю, что все, что прожито мной - было неизбежно.
Но что-то смазывается, а что-то становится ярче и больнее.
Я не могла быть другой тогда, я прожила свою юность и свою молодость так, как прожила.
Но если бы меня вернули туда хотя бы на минуту, я хотела бы успеть сказать своему ушедшему другу, что он до сих пор мне дорог. И иначе не будет. Я забываю тех, с кем спала... Я не могу забыть о том, кто был предан мне каждую минуту нашей дружбы. Или не дружбы...
Я до сих пор плачу о нем...

Он был моей первой потерей. До этого я даже представить себе не могла, что значит лишиться друга. Особенно, если знаешь его уже целых 12 лет.
Его звали Сергей Васильевич. Ничем не примечательный, скромный человек, всего-то младший научный сотрудник. Уже в первые дни я, не признающая мнений и авторитетов, перешла на фамильярное "ты", хотя при посторонних так и звала его по имени-отчеству. Тогда мне еще не исполнилось и восемнадцати, а ему уже было целых тридцать пять. Он единственный, кто действительно поддержал меня в первые месяцы начала моей трудовой деятельности в университете.
С самого начала я подозревала, что он был ко мне неравнодушен. Хотя никогда за время нашего знакомства он не позволил себе ничего лишнего. "Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной?" – задавала я коварный вопрос. "Конечно", - как можно более искренно отвечал он, но я знала, что это неправда. Когда же я реально утвердилась в мысли, что имею над ним некоторую власть, я бессовестно начала провоцировать его.
Мы проводили время в многочасовых разговорах буквально обо всем. Я приходила в маленькую комнатку на девятом этаже первого гуманитарного корпуса и говорила, говорила, говорила… "Понять можно любого, и человека, и женщину", - однажды опрометчиво изрек он, я демонстративно внесла эту фразу в свою записную книжку, и очень любила подтрунивать над ним. А он смущался и оправдывался, что вовсе не это имел в виду…
Он как никто умел слушать, а мне в то время необходим был слушатель. Позже я научилась слушать сама, к сожалению, уже не его, но благодаря его удивительному терпению и скромности. Он очень мало говорил о себе. За все эти годы я смогла узнать о нем ровно столько, сколько теперь я узнаю о других людях в первые десять минут общения.
Однажды он сказал мне: "Ты слишком умна! Мужчины таких не любят! Они не хотят, чтобы женщина была умнее, они любят красивых и глупых! Молчи, и ты удачно выйдешь замуж!" "Но ведь ты любишь меня!" – нахально заявила я, не вкладывая в эти слова их реального смысла. "Да, я признаю, что ты умнее меня. Но кто сказал, что мне это нравится?" Милый Сережка! Он всегда отзывался о себе слишком пренебрежительно.
Но я не могла молчать, я самоутверждалась и проверяла на нем все новомодные теории. Культура, психология, воспитание детей, взаимоотношения полов… Да мало ли было у нас тем для моего неуемного монолога. Он всегда слушал меня внимательно и улыбался. "Чего ты улыбаешься?" – агрессивно спрашивала я, ожидая услышать справедливую критику в свой адрес (а надо сказать, что критику я и сейчас выношу с большим трудом). Бесполезно. Он был самым моим преданным слушателем и поклонником. Единственное, что он позволял себя, да и то изредка, это слегка скорректировать мою непримиримую борьбу за справедливость. Иногда, к моему удивлению, ему это даже удавалось.
Он знал обо мне буквально все. С моей стороны было нечестно рассказывать ему о моих тайных страхах и надеждах, о метаниях и обидах. Но мне требовалось мнение мужчины, его объективная оценка меня, как существа противоположного пола. И в этом стремлении я переходила всякие границы. Как он терпел меня, я даже не знаю! И лишь однажды за все (!) годы он позволил себе что-то вроде обиды. "Ты меня за мужчину не считаешь! – сказал он. – Я что-то вроде твоей подруги!" "Ну, да!" – бестактно согласилась я, хотя знала, что он-то видит во мне не просто друга.
И в следующий раз он решил доказать мне, что я всего лишь слабая женщина, и если он захочет… Я несла какую-то облегченную чушь о своей раскомплексованности (тогда я только догадывалась о том, что происходит между мужчиной и женщиной наедине) и о наших с ним платонических отношениях. А он внезапно подошел к двери и запер ее изнутри. Я удивилась, но все еще продолжала хорохориться, хотя внезапный выброс адреналина заставил мои щеки покрыться несвойственным им легким румянцем. Всегда робкий Сергей Васильевич подошел близко, слишком близко даже для наших панибратских отношений и, глядя мне прямо в глаза, с недоброй усмешкой сказал: "Ну, вот. Теперь дверь заперта. Ты добилась, чего хотела. И что же ты будешь делать, если я поцелую тебя?" В тот момент мне хотелось провалиться сквозь землю. Я не была готова к такому повороту событий. Конечно, он не стал бы насильником, но в его глазах было такое неукротимое желание, что я вместе с моей сомнительной феминистской решительностью готова была сдать позиции без боя. "Я буду кричать!" – тихо прошептала я, заливаясь пунцовым румянцем и боясь поднять на него глаза. "Ну и что?" – он взял меня за плечи и потянул к себе. Выход был только один, и мой лихорадочно работающий мозг все-таки нашел его. "А я ничего не чувствую к тебе! – вызывающе сказала я. - Ты не интересуешь меня как мужчина, так что можешь делать, что хочешь, мне все равно". Это была неправда. Наверное, в тот момент я хотела, чтобы он сделал это. Так было бы справедливо. Я должна была подарить ему этот поцелуй. Но в последний момент я струсила. Не знаю, поверил ли Серж моим словам или моим глазам, но он отпустил меня и отпер дверь. Я была свободна. А он был мужчиной. Мужчиной, который умеет держать себя в руках.
О моем первом любовнике он узнал раньше всех подруг, и ни разу больше не дал мне понять, что моя откровенность его задевает. Следующим крупным событием стало мое заявление об уходе, а потом – замужество. Я менялась на глазах, и только он продолжал быть прежним Сережкой, к которому я приходила поплакаться или поделиться радостью.
Потом жизнь развела нас. У меня родился сын, я все реже появлялась на филфаке, все реже звонила. Но я знала, что если мне понадобится помощь, он, быть может, единственный, кто примчится безоговорочно и в тот же час. Мысль эта, приходящая с годами не слишком часто, согревала меня в трудную минуту. И вот такая минута наступила. Я готовилась к разводу, и весь мир был против меня. И тогда я набрала номер, по которому меня всегда готовы были выслушать. Он выслушал, он был удивлен, даже изумлен. Но... "Что бы ни случилось, детка, права ты или нет, я всегда на твоей стороне, я всегда готов помочь тебе, ты же знаешь!" Я и не сомневалась, я была без меры благодарна ему за эти слова. Ради них я и звонила. А он уже тогда знал, что не сможет ничем помочь мне. Никогда и ничем.
Чертова эгоистка! Он, как обычно, так и не рассказал мне, как живет, что делает. У него всегда и все было в порядке. В следующий раз я позвонила только через полгода, чтобы поздравить его с сорокасемилетием, и даже позже на несколько дней. Это был конец марта, и я не слишком удивилась, когда его жена сказала мне, что он болен и подойти не может. "Хорошо, - оптимистически свернула разговор я, - пусть он позвонит мне, когда выздоровеет". В конце марта в Москве все еще свирепствовал грипп, и я честно ждала его звонка… До марта следующего года…

Ты наверняка помнишь тот день, когда я попросила тебя позвать его к телефону. Я еще ничего не знала, но мое сердце чувствовало уже несколько месяцев. Я так нервничала, что у меня тряслись руки, пока я набирала знакомые семь цифр. Ты попросил к телефону Сергея Васильевича, а я с ужасом смотрела тебе в лицо, и мне уже не требовались никакие объяснения. Ты извинился и молча повесил трубку. А я не хотела, не хотела слышать, что он умер. Прости меня, с моей стороны было нечестно заставить тебя пережить смерть незнакомого человека. Но я так боялась услышать это сама. Хотя мне, конечно же, не стало легче. Я опять струсила, теперь уже в последний раз. Я не смогла услышать ни того, что он меня любит, ни того, что его больше нет. И я никогда не прощу себе этого. Никогда.
Я так и не успела сказать ему, что наша дружба значила для меня…
А он простил меня, я знаю, что простил, и от этого мне еще тяжелей. Он всегда оставался загадкой. Ничем не примечательный, скромный человек, всего-то младший научный сотрудник…
Но он научил меня жить.
И теперь я тороплюсь рассказать тебе, как ты дорог мне. И как я боюсь потерять тебя…

И еще о вечности и вечном одиночестве

Только перед самым въездом в ворота кладбища он понял, что с ней было не так. На ее лице была маска, и даже глаз у этой маски не было. В провалах цвета маренго плескалась пустота, и Павел, не склонный к мистическим переживаниям, смутно ощутил холодок, пробежавший по спине.
На большой могиле, стиснутой черной резной решеткой ограды, пока не было памятника. Серая гранитная плита с выбитым именем и датами рождения и смерти возвышалась в изголовье другой такой же плиты, накрывшей место захоронения. Слева от могилы пустовал еще один прямоугольник, засыпанный прошлогодними прелыми листьями, и, стоя на пороге ограды, Соня указала себе под ноги и не терпящим возражения тоном заявила:
- Вот здесь! Когда придет мое время, я должна лежать вот здесь!
- Когда еще придет твое время... - буркнул он в ответ на это пафосное заявление.
Две бездны окатили его пустотой, и он впервые рядом с ней почувствовал себя глупым мальчишкой, лицом к лицу столкнувшимся с вечностью.
- Я буду лежать рядом с ним. - Она не повысила голос, но он звучал так громко и гулко, будто они были заперты в склепе. - Это мое место.
Павел пожал плечами и открыл крышку багажника. Протиснувшаяся мимо Мерседеса немолодая пара ахнула и замерла на месте. Охапка, нет, скорее целая гора карминовых роз покоилась в мягком серебряном лоне багажника. Соня обернулась на звук и, подойдя к машине, достала благоухающую августовским теплом розу, поднесла к лицу. Под ресницами потеплело, светло-серая дымка заслонила маренговую тьму.
- Спасибо, Павлик! Это именно то, что я хотела.
- А кого тут похоронили? - едва слышно спросила остановившаяся женщина и подергала Павла за рукав.
Соня полоснула по ней мгновенно потемневшим взглядом, и пара поспешила убраться, испуганно оглядываясь на зловещую фигуру в черном.
Прежде, чем положить розы на плиту, он щеткой смел с нее листья и грязь и тщательно протер оба камня невесть откуда взявшейся белоснежной салфеткой. Соня стояла внутри ограды, держась затянутой в перчатку рукой за пыльную решетку, и прижимала к губам одинокую розу, которую так и не выпустила из пальцев. Несколько раз Павел обернулся, пытаясь увидеть хоть какие-то признаки переживаний на ее лице. Но она была безучастна и погружена в себя так глубоко, что он и представить себе не мог, сколько промежуточных миров надо было ей преодолеть, чтобы снова оказаться в застывшем теле, утопающем каблуками во влажной земле на прелых листьях Востряковского кладбища. Ему пришлось трижды возвращаться к машине, чтобы уложить все розы рядом с могилой шефа, и все это время Соня стояла неподвижно, устремив взгляд на выбитое в камне имя. Он потоптался рядом с захоронением, сцепил перед собой руки и склонил голову. Он понятия не имел, о чем следовало думать в такие моменты, не помнил ни одной молитвы, просто смотрел в камень на том месте, где покоился гроб с останками человека, который при жизни долгое время был почти смыслом его существования и после смерти стал его наваждением. "Пусть земля тебе будет пухом", - неожиданно всплыла в памяти штампованная фраза, и он удивился и благодарно кивнул кому-то, кто подсказал правильные слова. Почему земля должна стать пухом и как спать в этом пуху, он решительно не знал, но про царство небесное, которое тоже кстати вспомнилось, он понимал еще меньше. Лежание в промерзшей за зиму земле было не похоже ни на сон в перине, ни тем более на блаженное счастье в райских садах, но думать об этом промозглом мраке хотелось еще меньше, чем наблюдать за окаменевшей рядом Соней. Он вздохнул и горячо добавил от себя: "И отпусти ее, Илья Ефимович, будь человеком, посмотри, на что она стала похожа!"
Над головой щебетали воробьи на чахлом клене, тонкий ствол под их тяжестью раскачивалась, почти доставая голой веткой до решетки в изголовье могилы, а шеф, как и положено в реальной жизни, ничего не ответил. Павел мотнул головой и, мысленно обругав себя за то, что поддался Сониному настроению, будто и впрямь ждал слова или знака от покойника, спрятал руки в карманы пальто и вышел за ограду, бросив ей через плечо:
- Найду кого-нибудь, чтобы присматривали за могилой.
Но она не шелохнулась, и он, для приличия постояв возле машины, ушел по узкой аллее в сторону главного входа. Едва он покинул ограду, Соня подала признаки жизни, рассеянно прищурилась на разыгравшихся воробьев, проводила высокую фигуру в темном пальто до поворота и, словно разом потеряла силы, опустилась на колени на край плиты, отодвинув не к месту благоухающие розы.
- Илюша, - сказала она и, прислушавшись к чему-то внутри себя, понизила голос до шепота. - Я пришла. Я не могла раньше, ты знаешь.
Конечно, он знал и прождал ее всю зиму, которую она всегда ненавидела за морозы и темноту, а теперь еще и за то, что грязные сугробы так долго отделяли ее от этого ужасного города и человека, оставшегося в нем навсегда, а с ними толща окоченевшей земли, и блестящая крышка гроба, и целых полгода разлуки. Воробьи над ней озорничали в лучах апрельского солнца, а она водила пальцем по серому граниту, и он отзывался отвратительным скрипом лайковой перчатки на гладкой поверхности.
- Я разучилась чувствовать без тебя. Я не знаю, как мне жить, любимый. Мне холодно и страшно, и я боюсь просыпаться одна. Зачем ты ушел?
Она оттолкнула розы, соскользнувшие на землю тяжелым покрывалом, выдернула из волос заколку и приникла к серой плите, словно пыталась расслышать его ответ. Черный мех с красным отливом разметался за ее спиной, как крылья, а волосы выстелили изголовье могилы.
- Солнышко, где же ты теперь? Я помню каждое слово, помню наш последний день, как я засыпала, а ты поклялся быть со мной долго-долго... Я только на минуточку закрыла глаза и проснулась счастливая, а тебя уже нет...
Слезы капали сами, заливали глянцевую перчатку, тугой карминовый бутон в зеленой оправе, бездушный камень с серебряными прожилками, наполняли лужицу солнечного света на краю плиты алмазным сиянием.
- Я не знаю, что говорить, и слышишь ли ты меня. И имеет ли значение, где я разговариваю с тобой, тут или в своей спальне... Но я так люблю тебя, что ты не можешь этого не чувствовать. Я бы все отдала, чтобы ты остался со мной, чтобы я успела рассказать тебе...
Она была безутешна и шептала ему о своей любви, а сердце Павла, вернувшегося с местной бабкой в оранжевой дорожной жилетке, готовой за умеренную плату прибирать могилку, колотилось где-то в висках, и слова застряли в горле.
- Встань, дочка, что ты! - запричитала сердобольная и слишком звонкая для кладбищенского покоя бабка и бесцеремонно полезла на огороженный участок.
Павел не успел удержать ее и почти с благоговейным ужасом увидел, как взъярилась потревоженная в одной из своих траурных вселенных Соня.
- Вон отсюда!
Старуха шарахнулась за границы ее владений, покачала головой, но не ушла, насмотревшаяся за все годы на разные проявления горя.
- Милый мой! - Соня придвинулась ближе к плите с выбитыми буквами и принялась гладить надписи, словно пыталась лучше рассмотреть рубленые буквы с его именем. - Когда мы встретимся, я буду твоей женой, как обещала. Меня похоронят вот тут, рядом с тобой, в подвенечном платье. Никаких больше костюмов, только в белом. Тебе же нравится белый цвет, правда? Ты заберешь меня в свой мир, или я заберу тебя в свой, и ничего больше не кончится. Никогда! Я была такая глупая, такая безответственная... Ты ведь простил меня? Я хочу верить, что ты простил и помнишь только хорошее, что у нас было. Господи, сколько же у нас было хорошего! Им никогда не понять... И я прощаю тебя, за то, что ты оставил меня одну. Я злилась, я проклинала этот день, но теперь я простила. Я хочу, чтобы ты знал, что осталась только моя любовь, и она всегда будет принадлежать тебе! - Она всхлипнула и вытерла лицо широким рукавом шубы. - Наша последняя ночь должна была быть не такой... Разве я бы отпустила тебя! Почему ты не разбудил меня, почему не забрал с собой?
Казалось, бабка пересчитывает бесчисленные розы на могиле, воробьи, устав метаться, дружно раскачиваются на ветке, солнце причудливо вплетает лучи в Сонины волосы, и все вокруг, делая вид, что заняты своими делами, ждут ответа на ее вопрос, заданный в никуда.
- Я столько всего не успела, - вдруг как-то очень по-бабьи заплакала она и обхватила голову руками. - Я ничего, совсем ничего не успела...
- Соня, поедем уже, а? - только и смог выдавить из себя Павел, не рискуя войти в ворота ограды. - Поедем, девочка! Холодно сидеть на камне.
- Когда-нибудь, в другой жизни... - тихо продолжила свой бесконечный монолог та, что не посмела появиться даже на похоронах своего возлюбленного, и вдруг повернула голову в сторону аллеи, словно удивилась, что не одна в этом мире, и опрометчиво поклялась: - Я всегда буду с тобой и только твоей!
Павел замер. Глаза, губы, волосы - это была знакомая Соня, единственная, любимая и снова живая, и донельзя несчастная в своих несбыточных мечтах. Пообещавшая одному из них себя в награду за преданность и терпение.
- Потому что ты лучший... - почти беззвучно закончили губы, но мужчина за оградой все равно услышал, или угадал.
Она обновила свои брачные обеты, произнесла последнюю клятву в глаза другому мужчине и, даже не поняв, что натворила, обессилела и умолкла. А Павел, сразу увидевший, что она оттаяла, и позабывший, что она охраняет "свою территорию", как притравленный на злоумышленников доберман, решительно шагнул к ней, нарушив границы ее царствования на этом смехотворно маленьком клочке неухоженной земли. На этот раз она не ощерилась диким зверем, вздохнула, помедлила, будто прощалась, подала ему руку и встала рядом, цепляясь за его локоть окоченевшими пальцами в перчатке.
- Как думаешь, он меня слышал?
- Конечно, слышал! - Павел не верил ни секунды в такую ерунду, как загробная жизнь и спиритические сеансы с вызовом мертвецов, и хотя устыдился того, что сам попросил шефа за Соню, как когда-то маленький нашептывал свои просьбы Деду Морозу перед наряженной елкой, предпочел солгать. - Он знает, что ты...
Произнести, что она любит Илью, он не смог, но Соня и не ждала от него такой душевной щедрости, сжала его рукав и потянула к машине. Прежде, чем усадить ее на место, он отряхнул сияющий на солнце мех от пыли и соринок, отвел с ее лица волосы, и Соня, покопавшись в карманах, протянула ему заколку. Как действуют эти хитроумные приспособления, он не имел представления и долго, но с удовольствием, возился с копной ее волос, прежде чем смог что-то навертеть и как-то закрепить у нее на затылке. Все это время она безучастно смотрела на неухоженные могилы вокруг, греясь в лучах прохладного весеннего солнца.
- Знаешь, они как будто выселили его сюда, вычеркнули из своей жизни. Я не понимаю... Не понимаю!
- Не надо тебе ничего такого понимать, - мрачно ответил он, возвращаясь к прежнему образу туповатого служаки. - Он уже в этой земле, и не о чем говорить.
- Нет уж, я скажу Леве, что это... свинство!
- Ну, скажешь, так скажешь! - заключил Павел и подтолкнул ее к открытой двери. - Замерзла же, как собака. Полезай, я печку включу.
Соня в последний раз посмотрела на буквы и даты на сером камне, и утренняя тень смерти промелькнула в ее темно-серых грозовых глазах. Павел обернулся вместе с ней и вернулся на могилу, чтобы поправить рассыпанные розы, а она ревниво следила за его четкими уверенными движениями, и под этим взглядом он снова почувствовал холодок и опасность и поторопился увезти ее с кладбища.

Почти вечная жизнь

На РБК очередной вброс псевдонаучной темы...
Человечество каждый год увеличивает продолжительность жизни личности на 3 месяца. Скоро мы все сможем доживать до 100-150 лет.
А если, как они пишут, в ближайшие 25 лет достаточно разовьется наука, то мы с помощью ее достижений сможем доживать и до 1000 лет.
Мне сейчас 43.
Есть вещи, которые мне интересны, которые я точно не сумею освоить, посмотреть, прочитать, выучить, даже попробовать. Не смогу объехать весь мир, попробовать все кухни, прокатиться на всех машинах...
Но это все внешнее, внешнее...
Я не уверена, нужны ли мне еще 60 лет.
Мир, живущий во мне, не ограничивается рамками внешних свобод и возможностей.
Что я получу, заработав эти десятилетия? Время на созерцание? Опыт? Копилку знаний, разбухающую от информации?
Меня интересуют совсем другие вещи.
Неиссякаемое творчество, когда время останавливается. И вот тебе уже не 43, а 74, но ты не заметил этих лет, потому что творил и был счастлив.
Или мужчина. Нет - Мужчина. И тогда время сжимается в точку, когда его ждешь, и не имеет значения, когда он рядом.
И в том, и в другом случае фактор времени не определяющий.
В первом он не зависит от часов, которые отсчитывает вращение земли.
Во втором... во втором он полностью завязан на ритм чужой жизни, на настроение и состояние, на огорчения и нежность, на болезни и близость... И как мне решить, что я хочу прожить эти сто лет, если я не знаю, сколько отпущено ему?
А если его не станет завтра? Зачем мне эти бесконечные часы ожидания ухода за ним? Лежать, как брошенная собака, на его могильной плите, и ждать смерти? Суицид грех, но не больший ли грех изводиться мыслями о нем и не сметь осуществить?
Иногда я думаю, почему нельзя остановить сердце тогда, когда хочешь. Просто остановить, перестать хотеть жить...
Но я не выбирала, когда и зачем рождаться, и не выбираю, когда и как умереть.
И мне не нужны 100 лет, чтобы быть счастливой или несчастной.
Мне нужно быть в гармонии с собой - с творчеством и любовью... и пусть лучше мне не хватит времени, чем оно будет камнем, который я вкатываю в гору, моим наказанием, моим проклятьем.
А человечество пусть живет вечно, я не завидую ему, я его просто не понимаю. :)