Лишь бы не было войны

Девятое мая у нас еще вспоминают, слава тебе Господи!
Да, мы странные люди. Победили, выжили, живем. А о войне вспоминаем и парады разворачиваем.
Ничего не могу я собой поделать, все время война вспоминается. Может, потому, что она никогда не заканчивается для таких, как я?
Вернее, для мужчин, к которым я тяготею, как стрелка компаса к северу, как взгляд к горизонту, как Маршал к Победе.
Но сегодня скорбный день, сегодня нечего праздновать, сегодня даже вспоминать страшно...
А вспоминается то, чего сама не пережила, будто из другой жизни... Ужас и неверие. Как это, война?
А как же мои мужчины, мои сыновья, мой отец? Друзья, которых я люблю, герои, которых я еще не знаю?
Кому из них предстоит не вернуться?

Я боюсь войн и я, как никто, готова к войне.
Но я надеюсь, надеюсь, что Третья Мировая не вспыхнет... или трусливо думаю, что я ее не увижу, не потеряю близких, не стану оплакивать их, перечитывая письма и вспоминая свершившееся и несвершенное.
Хочу думать, что не будет сотен миллионов погибших, поруганных, поставленных на колени.
Что Собор Парижской Богоматери останется Собором, на месте башен-близнецов не будет чудовищного памятника, что ничего не полыхнет по Волге. Потому что тогда мы не сможем выиграть, и перестанем праздновать День Победы 9 мая во Второй Мировой, эта победа потеряет смысл. Не дай Бог!

Вспомнилось неожиданно и не совсем к месту. В прошлом году 8 мая в 21.00 я ехала по МКАДу от Варшавки до Яснево к маме, чтобы, как всегда, поплакать с ней вместе в День Победы. Она вспомнит своего папу, не вернувшегося с фронта, я - всех, кого не знала.
Ветер был страшный, пыль, поднятая с обочин, прошлогодние листья, комки грязи, обрывки бумаг летали над дорогой. Небо было затянуто свинцовыми тучами. А на город опускался кровавый закат. Я ехала на запад, багровое солнце заливало высотки на горизонте, и казалось, что дома полыхают в пожарах среди дыма и пепла.
Невероятная, мистическая картина. Я глаз не могла оторвать от неба, и мне казалось, что я вдруг оказалась в сорок пятом, где Жуков принимает капитуляцию, а передо мной умирает разоренный Берлин. Воображение дорисовало мне Берлин, каким я видела его в 1986, с его широкими проспектами, огромными серыми особняками, императорскими статуями и колоннами с осколочными ранениями. И только выехав на Севастопольский проспект, я узнала привычную, пролившуюся первыми каплями дождя Москву, и выдохнула.
Никакой войны не было в моей жизни, мне не предстоит бегать на вокзал, встречая эшелоны с выжившими, не придется десятилетия рыдать над похоронкой и растить сирот. Я живу в мирное время... пока в мирное. И помню о давней войне.

И не дай нам Бог еще одного 22 июня ни сегодня, ни в другие 364 дня года.
И все мои мужчины будут биться на мирных фронтах за то, чтобы не было кровопролития. И мои сыновья купят себе квартиры и машины, родят сыновей и девчонок, сделают карьеру...
А я буду вспоминать о том, чего в моей жизни не было, и скорбеть о тех, кого я никогда не знала.

Над городом

И ведь не так высоко, всего-то одиннадцатый этаж, а вид открывается чарующий, практически до самой Европы.
Надо мной еще четырнадцать этажей, а я их не чувствую.
Город лежит у моих ног, целый город, разлившейся на огромном пространстве когда-то семи холмов.
Кстати, вот их имена: Боровицкий, Сретенский, Тверской, Трехгорье на Пресне, Воробьевы горы, Таганка, Лефортово.
А мне по звучанию ближе: Палатинский, Капитолийский, Квиринальский, Виминальский, Эсквилинский, Целлийский, Авентинский.

И потому я смотрю на запад, и, кажется, стоит привстать на цыпочки - и увижу Рим. А может, и не увижу. Здание Гидропроекта как раз на юго-запад закрывает часть обзора. Но город все равно ниже. И кажется - он повержен, покорен, принесен в жертву, а мы взираем на него с холма, пока войска входят в его приделы.
И закатное небо разливает кровь над крышами, значит, была битва. Значит, город пал.
Победителей не судят, потому что они судят себя сами. Строго судят, порой слишком строго. Считают потери и оглядываются назад только тогда, когда армии их не видят, и враги не догадываются об их сомнениях. Я вижу, как судят себя победители, и мне страшно и больно.

Я не стану продолжать, если ты не хочешь говорить об этом. Даже о твоих победах. Я буду молчать о них с тобой, пока ты сам не захочешь вспомнить, как это было.
Я стою перед большим окном, уронив платье на пол возле кровати, и чувствую себя беззащитной даже перед поверженным городом. И защищенной рядом с тобой, которому не нравится вид из окна. Но эта высота и этот простор манит меня, притягивает взгляд, и я вновь и вновь возвращаюсь из кровати к окну. К ночному городу. К просыпающемуся городу.

Но как бы мне ни нравился вид из окна, вид от окна в комнату мне нравится гораздо больше. И я курсирую между окном и кроватью, как волчица в загоне. И снова трогаю широкие листья юкки и прохладную кожу дивана. Мне не нужны битвы и победы. Я готова жить в замкнутом пространстве комнаты или фантазии, если фантазию можно втиснуть в стены и рамки, любоваться на лежащий у ног город и смотреть на дверь, за которой идет твоя война.

"Когда ты вернешься, такой невозможный и такой желанный..." (с)

День Победы

Как всегда девятого мая езжу к маме плакать. Единственный день в году, где я могу позволить себе быть собой и не бояться, что меня не поймут. Меня - железную леди, стерву с командными нотками, умеющую равнять и строить.
Мама плачет о своем отце, не вернувшемся с войны. О том, что ей никогда не пришлось сказать "папа" тому, кто недолго держал ее на руках в сорок первом, а потом был призван и уже никогда не увидел жену и детей.
Я плачу обо всех. О тех, кто ушел и не вернулся, и о тех, кто ушел и вернулся и доживал свою жизнь не как победитель, а хуже побежденных - в нищете и убожестве, щедро дарованных властью. Через несколько лет нынешних стариков, кто прошел войну, даже уйдя в последний призыв в самом конце войны совсем ребенком, уже не станет.
Я помню Парад Победы на сорокалетие. Я заканчивала школу и бродила среди ветеранов девятого мая восемьдесят пятого года по улицам города. И плакала. Мне было чуточку стыдно плакать публично, я была еще ребенком, но слез удержать не могла.
Я родилась с болью о них. Я не знаю, как это возможно, но ничто не ощущается мной так остро и невыносимо, как та война. С самого детства, каждый раз, когда я вспоминаю о ней, мне нечеловечески больно. Я не могу смотреть старые фильмы о войне. "А зори здесь тихие" - это квинтэссенция боли. И даже если бы Васильев ничего никогда больше не написал - низкий поклон ему за эту книгу и ее экранизацию.
Мама рыдает над "Летят журавли", любовь на войне осознать и прожить невозможно. А меня в меньшей степени трогает любовь. Но жизнь каждого, его страх, боль, отчаяние и надежда - рвут на части.
Почему и как надо было родиться с таким обостренным чувством ужаса - я не знаю. И я не хочу его, но это выше меня. Я плачу весь день девятого числа, отпуская боль на волю. В другие дни я прячу эти слезы под темными очками, или просто в машине, или дома за закрытыми дверями.
Ушло, почти ушло поколение моих дедов. Уходит поколение моих родителей, бывших голодными и несчастными детьми в войну и после нее. Мои сверстники, сытые и благополучные по сравнению со своими предками, но еще выросшие на воспоминаниях и советской культуре, уже почти не говорят со своими детьми о войне. Она для них - как Куликовская битва. Вроде, была когда-то, вроде, в школе проходили, вроде, были какие-то черно-белые выцветшие снимки в бабушкином альбоме...
Наши дети уже даже в войну не играют и в школе слышат про нее два-три урока по истории. Даже года не запоминают. Зачем?
Наши внуки вообще ничего не будут знать про нее. Просто по традиции будут вешать гвардейские ленточки на свои новомодные тачки. Эффектный черно-оранжевый кусочек ткани, развевающийся на ветру. И надписи "Спасибо деду за Победу!" будут из области мифов и популярных цитат "кого-то из древних".
Надо отпустить войну в себе. Надо смириться с тем, что это было и что это может повториться, и скорее всего, повторится снова. Малодушно надеюсь, что лично я этого не увижу. Третья мировая началась, но пока там... далеко... в Европе... как раньше. А я плачу о Второй мировой.
И пока помню я, мои дети и внуки будут знать о ней.
Спасибо тем, кто не вернулся из боя, спасибо тем, кто смог выжить!