Дорогие мои москвичи

И снова из кратких путевых заметок, на этот раз на перегоне Москва — Тель-Авив. Ничего личного, простое наблюдение за «живой природой».



Стоим в Бен-Гурионе в очереди на паспортный контроль. За спиной — отвратнейший тип то ли с подрощенным до половозрелости сыном, то ли с племянником. Оба очень плохо говорят по-русски. Отвратен он был потому, что устроил скандал в самолете еще в Москве на тему: слишком узкие расстояния между креслами. «Тыкал» и хамил бортпроводнице, требовал начальство, ругал подошедшего инженера, трижды с криками пересаживался. Габаритов внушительных, вес явно за центнер. Летел, понятное дело, в эконом-классе. Бизнес-класс был пуст, как разоренный иудейский храм. Когда взлетели, полдороги стоял стоймя, возвышаясь над толпой, и осматривал салон подобно горному орлу. А на прощание не побрезговал забрать с собой пледики с лейблом «Трансаэро». Но это так, прелюдия…

Так вот, топчется он позади нас в направлении пограничного контроля, напирает, ругается, что медленно… Рядом — еще один пассажир. И тут завязалась у них светская беседа.

Пассажир (с чистым московским выговором): Вы сами откуда?

Хам (с сильным кавказским акцентом): Мы с Москвы.

Пассажир (с явной иронией): Ну да, я понял. Я тоже из Москвы. А на самом деле откуда?

Хам: С Баку. 20 лет живу в Москве. В 90-х купил дом в Израиле.

Пассажир: А я ваш сосед, из Дербента. Тоже давно живу в Москве.

Велика наша страна, но все живут в Москве. Не могу понять, как бывшая империя целиком помещается в одной столице? Колдовство социализма?

Сколько у меня прекрасных приезжих друзей в Москве, ставших москвичами. Вот и товарищ из Дербента мне показался весьма недурственным. А встретишь такого орла — и аж трясет!

Но мораль в стиле Льва Новоженова: во всем виноваты евреи. Если бы они массово не уехали в лихие девяностые, загостившимся «москвичам с Баку» сейчас просто не хватило бы места!

Дорогие мои москвичи

Черновики и их авторы

Тема черновиков меня всегда как-то особенно волновала. То есть я и черновики – две вещи несовместные. В школе я отчаянно сопротивлялась «тетрадкам для заблуждений и ошибок». Даже сочинения писала начисто, не говоря уже о решении примеров. А слова «работа над ошибками» у меня до сих пор вызывают приступы идиосинкразии.



Когда начала баловаться стихами, с черновиками тоже не складывалось. Или писалось сразу все или уходило в корзину, реже — в архив. За три десятилетия почти ничто из архива так и не поднялось, из чего делаю вывод, что это разновидность корзины. Понятно, что с большими литературными формами черновиков не избежать. Есть первая редакция, есть двенадцатая…

В проживании жизни черновики вызывают еще больше отвращения. Здесь и сейчас. Ну и нужна возможность помечтать. Но «завтра я переделаю», «еще есть время все изменить и начать сначала» — это ложь себе.

Социальные сети открыли для меня мир чужих черновиков во всех их формах и видах. Поразительная вещь – люди не доверяют самим себе. Сегодня они оперативно «передумывают» то, что вчера вызывало у них живейший отклик и бурные эмоции. Они пишут и удаляют написанное, когда оно уже стало достоянием общественности, будто стыдятся своих слов, мыслей, реакций на окружающий мир. Это – публичные черновики. Поразительно, что так живут не подростки – им как раз свойственно «передумывать», а сложившиеся личности. Что это? Неврозы? Недоверие к себе вчерашнему? Неуважение к читателю?

Я с моей повышенной адаптивностью чудовищно раздражаюсь, когда вдруг перестаю видеть уже прочитанный текст, потому что автор его удалил. А думать перед публикацией не пробовал? Опять же, в черновике сначала написать, как учили в школе!

Черновики и их авторы

Светофор в Тель-Авиве

А позавчера Маринку обругал светофор.

Если читатель считает, что у автора сих строк галлюцинации, то может сам прогуляться по набережной Тель-Авива до Hilton, свернуть в сторону улицы Дизенгоф и, пересекая что-то там в районе магазина Cartier, Bvlgari и подобное, и несколько раз нетерпеливо нажать на кнопку переключения на пешеходный зеленый.

Стоим, никого не трогаем. Хотя это я никого не трогаю, а Маринка давит на кнопку. Светофор привычно игнорирует нас, как наше же дорогое правительство. Но Маринка разошлась и давит еще и еще в надежде интерактивного ответа.

Зеленый человечек не загорается, машины едут.

Но вдруг, как гром среди ясного неба, обычный городской светофор вдруг начинает говорить раздраженным мужским голосом на иврите и говорит довольно долго, с вполне понятными интернациональными интонациями.

- Что он сказал? — удивленно оборачивается ко мне Маринка, наивно считая, что как филолог ругательства я должна понимать на любом языке.

- Это ты у меня спрашиваешь? — от души офигеваю я и с трудом сдерживаю себя, чтобы не перевести на доступный русский сказанное светофором, потому что он может счесть мой перевод дискуссией, которая закончится явно не а нашу пользу.

Хотя чисто теоретически я вполне могу поставить себя на место светофора и сочинить адекватную фразу на родном языке.

Тут светофор умолкает (зеленый человечек все еще в подполье), а динамике раздается характерное шипение, ибо светофор ждет от нас ответа…

Ситуация разрешилась вполне естественно. Зажегся, наконец-то, пешеходный «идите», и мы бодро потрусили через дорогу, оставив разговорчивый светофор в одиночестве. Полагаю, та длинная фраза на иврите и была этим самым «идите» с указанием направления движения.

Не знаю, как Маринка, но я зареклась трогать кнопки на светофорах. Ничего, я подожду…

Известный же факт: если ты разговариваешь с Богом — это молитва, если Бог разговаривает с тобой — это шизофрения.

А тут вообще светофор…

Светофор в Тель-Авиве

Рассказ о рассказе

Рассказ рождался странно

Сначала появилась фраза из ниоткуда, из утреннего сна. Появилась, воткнулась в мозг, как заноза, и с полчаса мешала обычной жизни. Пока я просматривала новости на РБК, читала статусы в ФБ, обдумывала предстоящий день, фраза ввинчивалась в каждую чужую строчку и настойчиво зудела весенней мухой. Потом сама собой сплелась канва повествования, затрепыхалась, как ленточка, привязанная к дереву. Она вилась по ветру привычных дел и мыслей, ее кидало и отпускало, но что-то уже не давало ей исчезнуть. Она принялась жить своей жизнью, приобрела свою длину, свою фактуру, только ей свойственные изгибы. Потом вокруг фразы стали нарастать слова, как грибница на поляне. Росли они неровно – сначала большая колония в сторону окончания рассказа, а потом вдруг сквозь ничто проросло то, что было до фразы. Потом стало ясно, чем все закончится, но еще не было самого начала, не было прелюдии к истории, не были понятны ее истоки. И вдруг стало ясно, откуда все началось, почему пришли слова и что поставит точку в рассказе. От рождения первой фразы до точки прошел час. Теперь нужны только три слова. Первое, последнее и название. И чашка кофе. И выключенный телефон и интернет. Ну и самая малость – способность все это записать.

Рассказ о рассказе

Учебный зоопарк в Хайфе

Ну ладно, меня просят написать про учебный зоопарк в Хайфе.

Что тут скажешь… Я все свое детство провела в Московском зоопарке (по эту сторону решеток — для особо интересующихся). А теперь видеть не могу Московский зоопарк, спасибо господину Церетели.

Так вот, в Хайфе в зоопарке мне нравится и по эту сторону решеток, и по ту. Во-первых, там гуляют совершенно наглые (и молчаливые) павлины. Казалось бы, где они только по миру не гуляют. Но это тот случай, когда они путаются под ногами, как воробьи, не боятся посетителей и взлетают на заборы и мусорные баки.

Во-вторых, я никогда не могла и подумать, что можно погладить вепря, пусть даже через решетку. Эдакого полноценного свина с клыками, вывалянного в грязи, с немыслимой щетиной, как у дикобраза.

Кстати, нет проблем погладить по шикарному седому оперению хищного грифа, и даже не через решетку. Потому что он, как курица, сидит на камушке и дает себя фотографировать с расстояния сантиметров в 25.

Столь же теплые отношения можно установить со страусом, альпакой, верблюдом, черепахами, кроликом и всякой другой живностью. Тигры, львы, леопарды и сирийские медведи, правда, отгорожены стеклом… Но, уверена, потому что не все люди одинаково адекватны. Еще кинутся!

Кстати, зоопарк в Хайфе разноуровневый, то есть для вольеров использованы все преимущества естественного ландшафта. Козлы, извините за грубость, живут на склоне, а водоплавающие птицы — в водоемах, образуемых мини-водопадами. А гуси так вообще бесстыдно отдыхают на камушке посреди водоема в вольере с медведями.

Я хорошо отличаю по морде сук от кобелей и кошек от котов. А сегодня я тренировалась на одногорбых верблюдах. Поверьте, даже не заглядывая под хвост, — девочка от мальчика отличается как я от Валуева. У девочки на затылке был такой игривый причесон, и горбик с удлиненной шерстью!.. И нежное выражение на задумчивой морде. А мальчик был похож на султана Сулеймана, не в обиду султану будет сказано.

Но окончательно и бесповоротно меня покорили мангусты. Не знаю, какая это была разновидность… Мелкие, красно-рыжие, быстро-быстро ходят, как будто куда-то опаздывают, но при этом не могут позволить себе бежать, словно боятся уронить свое королевское достоинство.

А один лежал на самом верху искусственной скалы и взирал на меня сверху вниз. Не смотрел, а именно взирал. Я назвала его Акелла. Совершеннейшее мимими!

Ну и не совсем о хайфском зоопарке, но все же.

Когда мы вышли с территории этого чудесного звериного царства, к воротам подъехал автобус и из него вышли пару десятков молодых людей, страдающих синдромом Дауна и другими тяжелыми психическими заболеваниями и в сопровождении двух милых молодых женщин отправились общаться с животными…

Вот такой Израиль я никогда не забуду.

Учебный зоопарк в Хайфе

Кавалер

Женщине надо быть в кого-то влюбленной. Ну, мне это так видится с моей колокольни. Хотя за всех женщин не могу отвечать. Кому-то дети с внуками, кому-то карьера с финансами, кому-то шампанское и поклонники. А мне надо быть влюбленной самой.

- У нас солнышко. Заодно пройдусь с Довлатовым, это так приятно.

- Ты про него, как про кавалера.

- Так я себя так и чувствую! А как на фотку посмотрю, так хоть сейчас под ручку.

Довлатов – шикарный кавалер. Кто думает иначе – давно не перечитывал. Еще стоит погуглить в картинках для закрепления эффекта. Ради него хожу гулять почти ежедневно, наряжаюсь в осенние меха (кролик black), к встречным взглядам джигитов и пожилых ловеласов не просто равнодушна – холодно-презрительна. В дождь за порог не хожу, врать не буду. Но, может, именно поэтому у меня портится настроение вплоть до апатии. Дождь, злой серый город, а я влюблена и никакого свидания. Видится глобальное – природа-мать не велит. Пасмурные дни проходят в печали и бессмысленных листаниях интернета. Помогает от этого недуга только то, что сама пишу. Но это о другом.

Сегодня взяла вышеназванного кавалера с собой в метро. Угрызалась совестью, если честно. Я и метро – две вещи несовместные, а уж он и метро – просто кощунство. Я о нынешнем метро, а не о том, когда он печатался в Нью-Йоркере, а я читала весь курс мировой литературы, том за томом, резво поспевая за насыщенной программой филологического факультета.

Сегодня оказалось, что в метро нам с ним нельзя. Ну, то есть если я еще худо-бедно вписываюсь в современность одна, то с ним – категорически не вписываюсь. Когда он говорит – я смеюсь. То есть я улыбаюсь достаточно часто в своей компании, не сказать бы всегда. В публичных местах стараюсь быть сдержанной, иначе от сумасшедших и поклонников не отбиться. Но смеяться в метро в наушниках – это надушенная перчатка в лицо публике. Я смеюсь, они заметно нервничают. Думала смеяться в белый шарф, но губы накрашены вызывающе ярко. Белый шарф в поцелуях дополнит картину моей неадекватности самым причудливым образом. Стала смеяться в пространство поверх голов, стараясь не встречаться глазами с аборигенами. Понимаю, что клиника, но сделать ничего не могу.

Раньше я не могла читать в метро Покровского, Топаллера, Джерома и Ильфа с Петровым. Но все мои прежние смешки померкли перед талантом Довлатова. Если от кого-то и ждешь, что сейчас будет весело, интуитивно чувствуешь подкрадывающийся приступ смеха, то здесь история другая. На фоне размеренного повествования о мерзостях журналистской работы в советской прессе внезапно выплывает и лопается мыльный пузырь короткой фразы и обдает тебя радужными брызгами. Не засмеяться невозможно. И все же смеяться нельзя, потому что тут же чувствуешь скрытую угрозу в окружающих. Они суровеют и ловят твой блуждающий взгляд. Того и жди милицейского свистка. Кстати, не знаю, нынешние полицейские оборудованы свистками? Если оборудованы, то прошу прощения за неточность. «Милицейский» следует читать как «полицейский».

На обратном пути не стала тащить с собой в метро Довлатова. Струсила – все-таки час пик. Всю дорогу удовлетворялась чтением Элис Монро. Жаль, что удалось найти в переводе только рассказы. Действительно, трудно по трем рассказам судить о таланте нобелевского размаха, но язык, стиль, образный ряд, да и темы – на очень хорошем уровне. Подождем, посмотрим на романы.

Хочу провести с ним завтра собственный день рождения. С Довлатовым, разумеется. Он будет рассказывать, я – внимать. Это, между прочим, серьезное умение для женщины – внимать. Это тебе не тупо поддакивать про футбол или ржать над анекдотом. Сергей Донатович удачно отличается от всех моих мужчин уже тем, что не вызывает у меня никаких душевных страданий, сплошное незамутненное бытом или ревностью счастье. Ну и я его не истязаю своей любовью, что тоже удачно отражается на наших отношениях. Так что с этим кавалером у меня все просто восхитительно, возможно, даже достойно зависти. Но до такой зависти большинству еще надо дорасти. А я пока продолжу слушать и перечитывать от корки до корки. Одно расстраивает — «всему на свете выходят сроки». Но, с другой стороны, в скольких достойных людей я еще ни разу не была влюблена… Только это и утешает.

Кавалер

Актуальные вопросы

В моем персональном словаре вопрос «почему?» относится к области чувств и отношений, а вопрос «зачем?» — к логике и действию.

Что это? Слишком глубокое погружение в методику использования основного инструмента литератора или «во всем мне хочется дойти до самой сути»?



Я не задаю людям интимный психологический вопрос «почему?» в суете повседневности. Ответ на него требует долгой остановки в пути и потребности подумать о вечности и себе в вечности. Я задаю его только в ситуациях, когда близкие просят помощи в своих душевных исканиях. Отвечать на этот вопрос трудно, иногда больно, иногда страшно. Фактически одним этим вопросом можно дойти до такой глубины чужого мира, куда бы мне не хотелось соваться вовсе. Поэтому я, нагнетая интенсивность размышлений собеседника этим заживо сдирающим кожу «почему?», всегда стараюсь остановиться над пропастью его мироздания, куда мне нельзя, а ему — дорога к пониманию себя.

Но я постоянно, каждый день задаю его себе, отвечаю на него, проходя очередной этап развития и с выводами иду дальше и живу до нового вопроса.

Людей должен ставить в тупик именно вопрос «почему?», но его они игнорируют и, как взбесившиеся псы, кидаются на формальный вопрос «зачем?» Уж такой он неудобный, уж такой отбивающий инициативу…

Если есть инициатива, если человек горит желанием, рвется к действию, его не то, что вопросом, его кувалдой не остановишь. Истерика по этому вопросу говорит лишь о том, что человек ищет отмазку, чтобы не делать озвученное. И спрошенное «зачем?» запускает механизмы отказа от действия, потому что действие не продумано, не желанно, не рационально и еще миллион «не». А раздражение — это сорванная лицемерная маска.

Для меня «зачем?» — это детский вопрос, это любопытство, стремление к новому, к неожиданному ракурсу, которого я сама лишена в силу особенностей психики, недостаточности образования, непрофессионализма в конкретной области, да чего угодно.

Вопрос «зачем?» я задаю людям достаточно регулярно без всякого подвоха, потому что пытаюсь понять логику их действий, порой для меня не очевидную. Так я накапливаю знание о взаимосвязях во внешнем мире в той его части, которая мне не знакома.

Для меня вопрос «зачем?» никогда ничего не убивает, он просвещает, выстраивает, он дает основания для формирования стратегий и отшлифовки тактик.

Человек должен уметь вслух отвечать на вопрос «зачем?» и размышлять над вопросом «почему?».

«Зачем?» бывает полезно задавать себе вслух и в одиночестве, без свидетелей, и отвечать себе вслух, ибо проговаривание последовательности действий иногда приводит к совершенно неожиданным открытиям, отлову ошибок, смене курса, всему, что делает человека думающим и действующим.

А вот принуждение к ответу на вопрос «почему?» или манипулирование разговором, чтобы докопаться до этого самого «почему?» — это изнасилование души, вмешательство во внутренний мир.

Впрочем, я люблю оба эти вопроса и позволяю себе роскошь отвечать и на тот, и на другой в присутствии людей. А вот мои подчас шокирующие ответы или выводы, которые делает собеседник для себя, остаются на его совести.

И неплохо бы детям преподать урок правильных вопросов. «Почемучки» чаще всего спрашивают о том, что видят. В этом они «зачемки». Настоящими «почемучками» их еще надо научить быть.

Впрочем, немногие взрослые знают разницу между «надеть» и «одеть». Что уж говорить о смыслах и действиях, о размышлениях и понимании друг друга.

«Почему?» — и начинаем сладострастно копаться в чужой душе.

«Зачем?» — и кричим о выхолащивании творческого порыва, о несанкционированном вмешательстве в личную жизнь.

Зачем мы это делаем и почему?

Актуальные вопросы